В благодатном прошлом, а именно в конце августа 1976, я имел разовое и кратковременное удовольствие почувствовать себя зажиточным человеком, бездумным повесой и беспечным мотом. Это потому, что я вернулся с БАМа, где был, в течение трех месяцев, на строительстве Северомуйского тоннеля в составе студенческого отряда. Т.е. оказался я в те приятные солнечные дни начала осени при деньгах. Пили с друзьями пиво в “Старой заставе”, что на площади Мира (теперь опять Сенной), праздно ездили по столицам прибалтийских республик и с естественной и деликатной студенческой прижимистостью, умеренно и с оглядкой сорили деньгами.
Но прежде всего я сделал то, что позволило мне все это запомнить, чтобы потом вспоминать этот кусочек прошлого со светлым и благодатным чувством. Интуитивно, потому что бессознательно, предугадывая возрастающую с возрастом потребность в праздных, самодовольных воспоминаниях (в них самодовольство безобидно), я отметил его возвышающейся над обыденностью своеобразной доминантой с признаками постоянного смысла и неуклонно возрастающей художественной ценностью. В пейзаже такой композиционно определяющей может служить каланча в малоэтажном провинциальном городишке. Или церковь на сельском взгорке.
Я пошел в комиссионный магазин на Невском проспекте. На первом этаже торговали потасканной одеждой и прочим хламом, характерным для любой комиссионки СССР. А вот на втором этаже, точнее на галерее, устроенной по периметру большого зала, располагался отдел антикварной живописи и графики. (Позднее отдел переехал на ул. Наличную на Васильевском острове и стал самостоятельным магазином). Там я купил чудесный карандашный рисунок Константина Ивановича Рудакова. Он на долгое время стал для меня объектом ненавязчивого и спокойного удовольствия, ощущения сопричастности, некой потайной дверью в области прекрасного, кодом, дающим право на соучастие и сопереживание. Т.е. не окончательное завершение творческого процесса, а на некотором расстоянии, в незавершенном, в работе, в притормозившем времени, в процессе обустройства конспективной мысли графитно проложенной в сторону завершения. В цветную роскошь литографированной действительности, абсолютную правду мира “Милого друга” Мопассана. Возможно в сказанном есть какая-то натруженная чрезмерность. Но она от удовольствия. От желания поделиться тем, что любая комбинация любых слов выразить не может. А обилие превосходных степеней вгоняет смыслы в лузы общих мест, расположенных рядом с тоской канцелярщины.
Важно иметь возможность по собственному желанию видеть подлинный штрих, линию, доступную форму сопричастности, пассивного любительского созерцания зарождения и воплощения изменения, возрастания, становления и смыслового завершения качества мысли художника. Примерно с этого места и с этого чувства проистекает потребность в собирательстве. Уединение – абсолютно необходимое условие для сосредоточенного и самоуглубленного эстетического познания и ни с чем не сравнимого удовольствия.
А что нужно? Нужно сообразить и сделать, правильно рассчитав эффект, который украсит ваши воспоминания в будущем. А возможно сделает их осязаемыми.
Ги де Мопассан. Милый друг. Государственное издательство “Художественная литература”. Ленинград. 1936. Автолитографии К. И. Рудакова.
