Предуведомление

Города нуждаются в проникновенном. Старая икона содержит глубокое сакральное содержание, выраженное впитанным содержанием духовной, эмоциональной, глубинной, глубоко личной сокровенностью. Оттого ее называют намоленной. Место жизни впитывает проплаканное пережитое.

Место проживания не терпит неряшливости. Т.е. раз в неделю нужно делать уборку. В духовном мире это еще важней. Нужно периодически протирать понятия, фундаментальные жизненные ценности, дубовой мебелью расставленные в пределах внутренних духовных пространств. Меня всегда смущала неуклюжая массивность, беспросветно заросшая хрестоматийно-образовательной невразумительностью понятия краеведения. Вместе с этим живет интуитивная убежденность в бесспорной значимости содержания этого явления.

Проживая жизнь распахиваешься на неопределимые пространства. Где живет то неисчислимое, разносвойственное, вселившееся в душу за прожитые, до недоумения быстро – влет, годы – непонятно. Весь необъятный простор объезженного и исхоженного, узнанного, глубоко постигнутого и слегка затронутого. Бесконечное количество знакомств мимолетных, шапочных, в одно касание, небольшое количество въедливого приятельства и крохи дружб. В чем все это живет?

И, в конце концов, в чем логика нестройного, вихляющегося и лишенного интриги сюжета, к которому беспричинно влечет мою жизнь? Возле которого бессмысленно вихляешься как стриптизер у шеста.

Есть несколько точек, которые никогда нельзя упускать из внимания ввиду прозаической причины. Чтобы не утратить ориентацию в пространстве. Чтобы линия горизонта не превратилась в вертикаль, по которой запросто скользнет в бездну бессмыслицы зазевавшееся в пространстве тело. Проводишь его взглядом, удивишься, а потом поймешь, что оно – твое. И рухнет следом душа.

Вот, в заповедных пределах начала и реальной последовательности его развития, течения и угасания расположен Мончегорск. Не география, промышленность, внушительный фрагмент доблестной истории индустриализации молодой советской республики, а задушевное местечко, пристуженное естественной спецификой Крайнего Севера. И в чем родина? В сложном переплаве с перечисленным и с тем что простому пересчету не подвластно, но интуитивно ощущаемо угадываемо.

Мончегорск – не точка отсчета, плавающее сиюминутное и постоянное пространство бытия, личного существования. Так же как дата рождения не может служить точкой отсчета. Рождение – это факт отчасти бюрократического свойства, предназначенный для фиксации физического существования. Т.е. просто статистический момент в проблемах демографического порядка. Пояснение к физиологическому обветшанию. А так ведь живём-то как хотим: и поперек и из будущего в прошлое и по диагонали – по прихотям главных составляющих жизни: души, ее производным чувствам. И памяти, конечно. Той прихотливой особенности, которая запросто замещает постоянно наплывающее будущее на приятное стояние в прошлом. Вот это свечение стекающего шлака по откосу шлакового отвала – далеком подножье комбината, по которому ползал крошечный локомотив, впряженный в груз раскаленного шлака: это не проходит и часто и беспричинно разгорается в каком-нибудь сюжетном сне до ярко фосфоресцирующей дуги, а потом долго блекнет сначала до пунцового наклонного штриха и до обмершей темноты, до простого воспоминания – до следующей вспышки.

Лось

Какие-то вещи приходят по велениям случайности и потом перерождаются в закономерности, которые впоследствии поясняют собственный внутренний мир обоснованно и внятно.

Ехал из Таллина на дачу и на дорогу вышел лось. И на мгновение обмер. Именно в такой надменной и независимой стойке удачно зафиксированной анималистом Воробьевым в блистательном бронзовом воплощении. Это я в заполошной панике, скрипел и выруливал, а он, не утратив природной изысканности и естественного изящества, отпрянул на обочину и в несколько легких, просторных шагов исчез в лесу. Ну как тут не вспомнить Мончегорск?

Лося ваял скульптор Воробьев – второй анималист в советском монументальном искусстве. Второй – из главных. А первым и главным был Василий Васильевич Ватагин. Первый важен хотя бы потому, что от него ведется отсчет. Второго не может быть без первого. Первый же, в отличие от последующих может остаться единственным. Впрочем в этих рассуждениях происходит противоестественная трансформация величин абсолютных (существующих в областях духовных несформулированностей) в понятия относительные (характерные для наук точных. Впрочем, нет ничего более неточного, чем все то, что точно сформулировано.). Воробьева надо знать как создателя бесспорной и пока не превзойденной эстетической эквиваленты города. Борис (Исай) Яковлевич, ленинградский скульптор-анималист, родился в 1911 году в Томске, окончил институт живописи, ваяния и зодчества им. И.Е.Репина в Ленинграде, учился у В.С.Богатырева и А.Т.Матвеева. Его дипломная работа “Волчица в капкане” – в экспозиции Государственного Русского музея. С 1937 – скульптор ЛФЗ. С того же года – участник многочисленных выставок. Представителям молодого поколения с мировоззрением, отшлифованным демократическими СМИ, будет небезынтересно узнать, что в 37 году не только расстреливали и обезглавливали молодую Красную Армию. В 1937 году страна отметила широко и разнообразно 100 летие со дня смерти А.С.Пушкина. ....

Мало кто догадывается, что результаты творчества Воробьева широко представлены в быту мончегорцев. Взгляните на полки, в секции. Нет ли там фарфоровых фигурок “Леопард”, “Воющий волк”, “Борющиеся медвежата”, “Олененок”, “Потревоженный тигр”, “Выдра”, “Ослик”, широко и доступно продававшихся в советское время в отделах сувениров? Мончегорский лось был создан и установлен в 1957 году.

Мончегорску повезло, что символом города стал лось, не Калинин и не Жданов, а существо отстраненное и сильное, и не имеющее никакого отношения к прихотливой человеческой фантазии. Мончегорск вывернулся из состояния идеологической закомплексованности в своем существе.

Шпили

Мончегорск – это город c застенчивой вкрадчивостью воскресших традиций, наспех, в процессе выноса на свалку истории, надкушенных, частично проглоченных, авангардно переработанных и изрыгнутых молодой советской архитектурой в формах, которые не должны были иметь признаков дворянского происхождения. Как это ни странно, но получилось хорошо. Как хорош, скажем, в поэзии кардинальный Маяковский, весь – гармонично и свободно укладывающийся в пространство русского языка. Последовательность не обязательно д.б. семенящей, отмеривающей продвижение равными промежутками лимитированной эмоциональности. Шаг может быть широким и никто не запрещает говорить “во весь голос”. А кроме того русская последовательность одним из своих признаков может считать хаотичное метание вокруг интуитивно преследуемого смысла. Был выдающийся русский – советский (указание – обязательно. Без него образ теряет смысл) архитектор Щусев. До революции он строил православные церкви, после революции – Московский метрополитен (станции ...) и гениальное произведение авангардной архитектуры – мавзолей Ленина и, в конце концов, стал Лауреатом Сталинской премии. Такие вот удивительные стилистические трансформации архитектурного гения. Отдельно взятый гений проистекает из единства и гармонии (красиво названная ограниченность. Оправданная узость) души. Они и создавали новую архитектуру индустриального, атеистического христианства, православия. Достаточно добавить в пределах (границах) истекания шпиля в небо скромную поперечину и выйдет крест. Так и живет город украшенный шпилями в пространстве недосказанной молитвы. Город распакованных смыслов. И город незавершенного действия. Простодушного преодоления многовековых сакральных смыслов. Шпиль – это не игла для штопки неба. Это истаивающая точка опоры города в небе. Это небесный фундамент земной архитектуры.

Некоторая, обоснованная временем, архитектурная ясность смысла. Теперь, когда прошло время, в устойчивом пространственном разрыве, можно говорить об объективном взгляде, возросших в субъективных тонкостях моего бытия. Мончегорск, во всяком случае его центр, является бесспорным архитектурным, ансамблевым шедевром. Взгляд, избавленный от притертости, порожденной ежедневным созерцанием и сметающий все достойное в пределы привычного. Привычное грешит усталостью восприятия. В первичном – видеть второстепенное, утилитарное. В ресторане „Север“ мало кто видит превосходную архитектурную форму, достойную хрестоматий эпохи русского индустриального, авангардного лаконизма. То же касается и Дома Техники. В меньшей степени, потому что погрязли в эклектических репликах – фронтон, колоннада и т.д., дом Пионеров (Дом Металлургов).

Так бывает в живописи. Гений, оставленный за пределами мощного коммерческого механизма раскрутки наверняка обречен. Из реальных случаев. В Москве не так давно умер отец Максиан (в миру Максим Архангельский). Ни одна галерея не возьмется продавать картины художника, если предполагается количественный (о качестве дело не идет) ущерб в перспективе. В этой связи смерть художника, которая случилась около 20 лет назад, очень скромная известность и ограниченное количество оставленных работ и естественная неспособность к воспроизводству делают ее объектом (а что сейчас не цинично) бесперспективным.

Мончегорск был лишен вульгарных признаков провинциализма. Он изначально был создан с гордой статью промышленной самоценности. Все это подчеркнуто лучевой прямолинейностью и стремительностью и смягчено перетеканиями умеренных высот. И плавными бортами окрестных холмов. И абсолютной соразмерностью порожденной социалистическо-имперской гордостью великой страны и торжеством сталинского стиля. Не только в архитектуре.

Шел процесс разрушения провинциального сознания.

Дом пионеров

Не помню, в каком году он горел. В 70-х. Прошлого столетия (весомое выражение для пояснения, даже не времени – некоторой эпохальности. А если еще иметь в виду постыдные и двусмысленные годы перестройки, к которым теперь поспешно приделывают черты величия, накладывают грим глобальности, всеохватности, то и подавно). Дом пионеров – не как какой-то вспомогательный признак социалистических преобразований, а как здание причудливых архитектурных форм. Этакая смутно ощущаемая, но несформулированная тоска по интуитивным воспоминаниям-ощущениям русской сакральной архитектуры (собор Василия Блаженного) упростившейся, трансформировавшейся эстетической самоценностью, вернее перерождения в другие пределы. В пределы утилитаризма, опять-таки революционно – авангардного конструктивизма. Древняя привычка работать с деревом, взлетевшая до небывалых одухотворенных вершин в лучших произведениях северного традиционного зодчества и осевшая до рутинных потребностей здравого смысла. А как дань северному деревянному зодчеству – наш тоже был деревянный.

А кроме того это неосознанная реплика на Уголок Случевского. (В России от Калининграда до Владивостока в одно и то же время рассказывают один и тот же анекдот. Одинаковые механизмы. Широкая информативность, оседающая в глубинах сокровенной памяти, не только в пространственную широту, но и во временную глубину.)

Пространство

Не сковано условностями кропотливо выдуманного и искусственно воплощенного существования. Даже обилие высоко художественного, эстетически близкого к совершенству, упакованного в пределы сжатых пространств раздражает. Потому что преодолевает культурную самоценность какой-то пронивелированным высоким уровнем. А уровень, каким бы высоким ни был, разочаровывает обилием составляющих. Для совершенного д.б. пространство. Его не нужно сравнивать. Т.е. высокохудожественное нет нужды познавать в сравнении. Критериев нет. С чем сравнивать стрелку Васильевского острова в СПБ. Здание Биржи? С Парфеноном? И при чем здесь Ростральные колонны? Спуски гранитной набережной к Неве?

Эстетические прелести сомасштабны месту их воплощения. Площадь пяти углов превосходна. Начиная с названия, счастливо, по неведомому везению, увернувшемуся от идеологической весомости революционных имен или событий. На магистрали Жданова идеологическая разрядка, прямолинейность, вспыхивающая элементарно геометрическим пространством разлетающимся просветами между пятью углов.

Вкусу противопоставлено его отсутствие. Из воспоминаний. Воплощение безвкусия – козырек возле ЗАГСа. Замершая полемика между уродством и утилитаризмом. М.б. и верно. Вместо того, чтобы мокнуть возле соразмерного, лучше не мокнуть под эстетически недоуменным блином козырька. С тех пор так и идет неостановимый процесс зарастания среды обитания в пространстве от асфальта до пределов первого этажа. Все что удобно имеет как правило существенный, эстетический ущерб. В прекрасном – элемент аскезы. Хотя бы в том, что нужно пройти обряд посвящения. Это только на первый взгляд живопись реализма широко доступна и глубоко понятна. На самом деле эстетический код мало доступен. Изображение – всегда или почти всегда последствие главного. Восприятие внешних проявлений реализма ничего, кроме зуда тоски, через полчаса, после начала осмотра, вызвать не может.

Так же паразитическое расползание малых форм, вызванное вульгарной актуальностью, приближением предложения к потребителю, проще говоря, пиво к подъезду,, разрушает гармонию окрестных форм. Жертвой малого бизнеса полегли подъезды, забитые ширпотребом и неприхотливой едой.

Городу надо откреститься от комбината. Поменять невразумительный герб с вульгарным, однобоким смыслом. Иначе будет висеть заклинанием прямолинейной зависимости: Cu, Co, Ni. Клин герба раскалывает город и лишает его гармоничного единства. От символов, на самом деле, зависит многое.

Кладбище

Сначала хочется сказать о его хаосе. Смятенная беспорядочность заставляет добираться до нужной могилы по причудливым лабиринтам щелей.