Бывают разные предназначения. Высокие, средние и низкие. Кратковременные или постоянно длящиеся. Ну скажем, можно быть кратковременным грузчиком в овощном магазине или временно влюбленным, а можно быть пожизненным народным артистом и орденоносным кавалером.
Одно время я был человеком, обладавшим автографом Гоголя. Помимо прочих, хоть и высоких, но достаточно распространенных и обыденных предназначений – сын, отец, муж, сносный работник в несносной фирме - своеобразный статус человека, обладавшего, формально выражаясь, предметом незаурядным, придавал особый вкус и прелесть будням. Не с точки зрения окружающих, а по внутреннему самоощущению, которого, в подобных случаях, вполне достаточно. Книга с автографом Гоголя несла, в собственной сути, некую неправдоподобную насыщенность, выражаясь вульгарно, избыточную, духовную перекормленность сопутствовавшими ее истории жизнями, событиями, явлениями, пронизывавшими, как саму книгу, так и околокнижное пространство.
Если внятно подумать, то можно осознать, что эта неестественность вполне естественна. Пока книга где-то стояла или лежала, расцветали и жухли московские, петербургские и географически прочие салоны, общества и кружки, освобождались крестьяне, трудились бомбисты на своих порочных поприщах, являлись гении и злодеи, случались войны, совершались революции... Да мало ли. Это все фрагментарные вычленения в потоке последовательного течения времени с бесконечно-разнообразным содержимым. Как же после этого вещам, проживавшим все это в затаившемся, неодушевленном недоумении, не излучать мистическую энергию? Тут камни вопиют. А книги пришептывают великую историю бытия. А чтобы услышать, нужно постараться и встроиться восприятием в одну волну, в унисон с этим сторонним звуком.
После подобных рассуждений, способных вызвать недоумение у нормальных людей, стоит вернуться в действительность.
Обыденность перерождается, сталкиваясь со значительным. Я ехал в сумеречное время по городу, задавленному мрачно-невыявленной (то ли снег, то ли дождь: зима, опрокинутая нехарактерными для неё признаками, в грязь поздней осени) погодой, в трамвае, в один из тоскливых декабрьских дней 2003 года. И по психо-физиологическому состоянию гармонично совпадал с природой, замотавшей в свою печаль город. Мы были одного содержания. У меня болел зуб и бронзовела гортань от обилия выкуренных сигарет.
И тут позвонил знакомый, далекий от культуры, но близкий к коммерции. Этот достаточно распространенный, вульгарный симбиоз имел, на сей раз, приятные последствия для меня - покупателя. Знакомый предложил книгу “Мертвые души” 1842 года. Само предложение играло и переливалось неестественно-сказочным смыслом в контрастном обрамлении безрадостного, слякотного бытия. Можно было на время отречься от времени, воспользовавшись пространствами вневременными, где обитает вечное. Разумное и доброе. Шутка ли, в Богом забытом (для русской культуры) Таллине – первое издание бессмертной поэмы бессмертного Гоголя. Через час я держал книгу в руках, смаргивал, щурился и беззвучно шевелил губами. Внизу авантитула хорошо читался автограф Гоголя, абсолютно проигнорированный продавцом.
И все это случилось со мной потому, что несколько ранее, а именно в 1842 году, в Москве, произошло весьма примечательное событие. Можно сказать, эпохальное, для судеб русской культуры. Была издана поэма Н.В.Гоголя “Мертвые души”.
Это сейчас литературное событие касается области литературной и им интеллектуально прикармливается небольшой круг окололитературных эстетов. А тогда области духовного были областями всеобъемлющих ценностей. И восторг, как все чистосердечное, откровенный, искренний, и чуточку наивный – был всеобъемлющ. Не ради того, чтобы лишний раз остановиться на нудной теме значения произведения в истории литературы, в контексте мировой истории и прочей идеологически заезженной чепухи, а ради того, чтобы поколебать въевшийся в действительность скептицизм, хочется процитировать отклик К. Аксакова в 53 томе “Библиотеки для чтения” за 1842 год: “Я пыхчу, трепещу, прыгаю от восхищения: объявляю вам о таком литературном чуде, какого еще не бывало ни в одной словесности. Поэма!... Да еще какая поэма! Одиссея, Неистовый Орланд, Чайлд-Гарольд, Фауст, Онегин, с позволения сказать – дрянь в сравнении с этой поэмой. Поэт!... да еще какой поэт!... поэт, перед которым Гомер, Ариосто, Пушкин, лорд Байрон и Гете, с позволения сказать ... то, чем Ноздрев называет Чичикова....”. Вот так умели восклицать, захлебываться и восторгаться наши предки. Опустив наивные чрезмерности, спросим себя, есть ли среди современников люди, способные на подобный зажигательно-конвульсивный восторг? Нет конечно. Потому что повода нет. Вот и пережевывают интеллектуальную тухлятину скудные личности в редких литературных передачах.
А было это недавно. Не совсем вчера, но с небольшим смещением во времени, чуть-чуть поодаль, в прошлом. Ну что такое время? Что такое пара-тройка столетий перед бесстрастной усмешкой его – времени - непонятной бесконечностью. Перед её усмешкой мы все сбились в жалкую кучку современников на тесной пяди действительности.
Так вот, в 1842 году, когда “Печатанье “Мертвых душ” приходило к концу, и к отъезду Гоголя успели переплесть десятка два экземпляров, которые ему нужно было раздарить и взять с собой. Первые, совсем готовые экземпляры были получены 21-го мая, в день именин Константина, прямо к нам в дом, и тут же Гоголь подарил и подписал один экземпляр имениннику, (Именно тому Константину Сергеевичу Аксакову, который и захлебнулся публичным, процитированным выше, восторгом, после того как прочел подаренный экземпляр – А.Б.) а другой нам с надписью “Друзьям моим, целой семье Аксаковых”. У нас было довольно гостей, и все обедали в саду”. (С.Т.Аксаков. История знакомства, 63. Вересаев “Гоголь в жизни” изд. “Academia”)
Наверняка среди них была и Авдотья Петровна Елагина. И, весьма вероятно, было все примерно так: Николай Васильевич взглянул на Авдотью Петровну Елагину, улыбнулся и сказал: “Авдотья Петровна, конечно же вам. Вам – в первую очередь”. Хотя может и не улыбнулся, а нахмурился и с досадой подумал: “Господи! И ей тоже… На всех не напасёшься”, но подписал. Неряшливо и небрежно, сделав ошибку в её имени: “Авдодье”, перечеркнул “д” и сверху надписал “т”.
Авдотья Петровна Елагина достойна того, чтобы о ней, хотя бы изредка, но вспоминали потомки. То есть мы. Для того, чтобы быть не вульгарно, а разнообразно благодарными... Легко помнить общеобразовательно вбитые в голову хрестоматийные имена Пушкина, Гоголя, Тургенева, Некрасова… Великое не произрастает в пустоте. Был большой и разнообразный мир, рождавший русских гениев. Были те, кому выпала судьба, в своей исторической очереди, формулировать и создавать стиль времени, размещать в интерьерах мебель, поливать цветы, украшать стены живописью, переписывать стихи, вести семейные альбомы, вышивать бисером, танцевать, поправлять оборки на шторах, выговаривать горничным, подчевать наливками, уметь просвещенно поддержать беседу, выравнивать пульсирующую, духовную несдержанность неуравновешенных гениев, с которыми сводила их судьба. В первой половине XIX столетия изысканная во вкусах, умная и очаровательная Авдотья Петровна Елагина была одной из тех самых русских женщин, которые, обыденно выражаясь, ухаживали за русской культурой. Она не останавливала на скаку коней и не таскалась по горящим избам. В 30-40-е годы XIX столетия она спокойно, без излишнего напряжения совмещала разнообразные роли: хозяйки салонов, музы для поэтов, просвещенной собеседницы для философов и общественных деятелей, превосходной переводчицы, сносной художницы. Вот такой талант.
Теплые воспоминания о ней оставил Константин Дмитриевич Кавелин, блистательный, но тоже подзабытый публицист, юрист, философ, литературовед и историк. Самое время процитировать фрагменты его воспоминаний, написанных в 1877 году по печальному поводу смерти Авдотьи Петровны в Дерпте и преданию её тела земле в селе Петрищеве, Тульской губернии.
Во-первых: “В последние годы царствования Александра I и в продолжение всего царствования императора Николая, когда литературные кружки играли такую важную роль, салон Авдотьи Петровны Елагиной в Москве был средоточием и сборным местом всей русской интеллигенции, всего, что было у нас самого просвещенного, литературно- и научно-образованного... Невозможно писать историю русского литературного и научного движения за это время, не встречаясь на каждом шагу с именем Авдотьи Петровны...”
Трудно бесстрастно положиться на сухую и маловыразительную хронологическую канву жизнеописания. Жизнь Авдотьи Петровны никак не укладывается в вульгарные пределы линейного следования от рождения к закату. Она перенасыщена событиями, значение и смысл которых не вписываются во всеобщие правила подчиненности времени и продолжают жить за его – времени - пределами.
Авдотья Петровна родилась в 1789 году в родовом имении Юшковых, селе Петрищеве Белевского уезда, Тульской губернии. Пятнадцати лет она вышла замуж за Василия Ивановича Киреевского, человека разнообразно образованного, глубоко порядочного, невероятно религиозного и нетерпимого к любым отрицательным направлениям. С распущенным вольтерьянством, в частности, он боролся непреклонно, последовательно и своеобразно, скупая и безжалостно истребляя сочинения Вольтера.
Несмотря на немалую, пятнадцатилетнюю, разницу в возрасте, брак был счастливым. Из четверых детей достигли, помимо зрелого возраста, значительной известности, на ниве русской литературы, публицистики, а главное, общественной мысли, двое: Иван Васильевич, рожденный в 1806 году и Петр Васильевич, рожденный в 1808 году. Как известно они были зачинателями и теоретиками славянофильства.
К сожалению, счастливый брак длился недолго: В.И.Киреевский трагически умер в Орле в 1812 году. Как отмечает Кавелин, от горячки, случившейся с ним “вследствие самоотверженного служения на общую пользу...” Молодая вдова была глубоко несчастна, безутешна, но все еще молода и хороша собой. И нет ничего дурного в том, что в 1817 году она вторично вышла замуж, на сей раз за своего троюродного брата Алексея Андреевича Елагина.
Передать все бесконечное и значительное разнообразие событий, происходивших в жизни Елагиной, невозможно в сжатом изложении. Их просто домыслить просвещенному читателю, для которого и хочется наметить характерные и причинные признаки этого разнообразия.
Авдотья Петровна была племянницей Василия Андреевича Жуковского. Об их близких, доверительно-дружеских отношениях на протяжении практически всей жизни свидетельствует сохранившаяся и неоднократно опубликованная переписка. В то же время родной сестрой матери Авдотьи Петровны – В.А.Юшковой, была Екатерина Афанасьевна Протасова, имевшая двух замечательных дочерей: Марию Андреевну, в которую, с трагической безнадежностью, был влюблен Жуковский, и Александру Андреевну, воспетую великим поэтом в знаменитой поэме под именем Светланы. В этом месте лучше остановиться, потому что эта притягательная и романтичная история способна увлечь в бесконечное повествование. К тому же она хорошо известна.
Куда бы ни переезжала и где бы ни жила Авдотья Петровна, зимой в Москве, летом – в Орле, Муратове или Долбино, она всегда была окружена людьми блистательными, одаренными, талантливыми и гениальными. Время показало, доказало и обессмертило. Сначала был светский кружок Александра Алексеевича Плещеева, постоянными участниками которого были Жуковский, Д.Н.Блудов, Д.А.Кавелин, Апухтин и даже плененный, французский генерал Бонами. Потом был московский кружок Николая Полевого, в котором вращались (характерное и весьма занимательное слово) Пушкин, Вяземский, Кюхельбекер, Одоевский, Погодин, а также те, кого вынужденно называем бессильным словом - другие.
В 1826 году кружок Полевого сменился другим, не менее блистательным кружком Дмитрия Ивановича Веневитинова интеллектуальная содержательность которого приросла творчеством и деятельностью новых участников: Соболевского, Баратынского, Свербеева и других.
“С 1828 года, - пишет Кавелин в своем очерке, - в московских литературных салонах появляются новые лица, ставшие потом видными деятелями в литературе и науке. В Москве поселился Н.М.Языков; сыновья Авдотьи Петровны Иван и Петр Васильевичи Киреевские... Тогда возникла в их кружке мысль об издании журнала “Европеец”… К этому же времени относится знакомство с А.И Тургеневым и появление в кружке новых деятелей – П.Я.Чаадаева и А.С.Хомякова. Тогда же зарождается и так называемое славянофильство, развившееся потом в особую философскую доктрину…”.
С Гоголем Елагина познакомилась там же, в московском литературном салоне, в 1838 году. За четыре года до выхода первого издания “Мертвых душ” и до появления на одном из экземпляров гоголевского автографа.
Почти сразу, после памятного дня именин Константина Сергеевича Аксакова 21 мая 1842 года, Гоголь уехал в Италию, чтобы видеть большое (Россию) на расстоянии, гулял с Языковым, со Смирновой-Россет, с Александром Ивановым по Риму – Неаполю - Флоренции, возвращался на Родину и понемногу сходил с ума. Нормальная судьба русского гения. Спустя много лет он вернулся, сжёг вторую часть “Мёртвых душ” и, после изнурительного, десятидневного поста, помер. 21 февраля 1852 года. (О Гоголе лучше ничего не говорить, чем говорить вскользь. Будем считать, что я ничего и не сказал).
Как это часто бывает, неудачами и несчастьями второй половины жизни люди рассчитываются за удачи и счастье первой. С определенной долей мстительности за предшествовавшие счастье, блеск и удачи, судьба обрушилась на Авдотью Петровну с половины сороковых годов. Совсем молодым (21 год) умер один из ее сыновей от второго брака Андрей Алексеевич Елагин. “В 1846 году, 21 марта, Авдотья Петровна лишилась второго мужа, А.А.Елагина; год спустя – новые утраты: сперва скончалась Екатерина Афанасьевна Протасова (1848 г.), вслед за нею дочь Авдотьи Петровны, Елизавета Алексеевна Елагина. Кругом становилось пусто. Блестящее время московских кружков и салонов приходило к концу. Наступала другая эпоха... В 1856 году над Авдотьей Петровной разразился новый удар: сыновья ее Киреевские, Иван и Петр Васильевичи, умерли вскоре один за другим...”
В мае 1876 года Авдотья Петровна переехала в Дерпт, в семейство сына Василия Алексеевича Елагина. В числе прочего, дорогого, памятного и бесконечно близкого, она взяла с собой и книгу с автографом Николая Васильевича. Прожила год с небольшим и тихо скончалась 1 июня 1877 года на 89 году жизни. Прах её перевезли в имение Юшковых, село Петрищево, где она когда-то появилась на свет, а материальное содержание духовно бессмертного, сопутствовавшего ее жизни, отчасти проигнорировали. Может быть лакей, воровато озираясь, спёр книгу, засунув её за пояс панталон. В память о доброй и умной барыне. Имел право.
И потом, в далеком от тех времен, но в близком нам 2003 году, в слякотный, как было замечено ранее, день, я держал в руках книгу. В правом нижнем углу авантитула, померкшая от времени, в лёгком сероватом ореоле тона орешковых чернил, хорошо читалась неряшливая подпись: “Авдодье Петровне Элагиной Гоголь”. Нелепая “д” в имени по-школьному исправлена на “т”.
Я держал эту книгу и ощущал какую-то ирреальную смещённость времени. Это когда сходятся несовместимые точки, пересекаются параллельные прямые, а из временных труб, обслуживающих загробные сквозняки, веет нездешним холодом. Примерно так.
Эпилог
... И может быть поэтому я расстался с этой книгой. Я расстался с автографом Гоголя, с этой микроскопической точкой личного соприкосновения с гением, потому что начал ощущать некие трансформации этой точки, ее перерастание в пределы фигуры с неявными очертаниями, с болезненным и непосильным, для обывательского проживания, перекосом в сторону личной жизни. Бытие, с пугающей чрезмерностью, стало определяться сознанием и, неестественным образом, смещаться в сторону. Это проявилось предупреждающими толчками вырастающей зависимости от неведомого, значительного и, что самое тревожное, болезненно-страдающего. Если обшарить оценивающим взглядом прилегающие окрестности непростого бытия, то можно понять: не стоит болезненно страдать. Лучше занять свое место в среде бесстрастно и безопасно отстраненных от времени и от его небезопасных игр с установленным и незыблемым порядком вещей.
А все же иногда всплывают в памяти некрасовские строки:
“...Все это куплено с мыслью о счастии,
С этим уходит – счастливое прошлое!”