Остановимся ненадолго, смутив время философской отчужденностью от естественных законов: пусть время знает, что мы знаем, как оно летит. Тогда оно потеряет свою упругую силу, позволит кружить на месте и игнорировать его устремленную вперед одномерность.
Выберем себе занятие, достойное такого гордого пренебрежения, вне пределов сиюминутных проблем. Это, к примеру, простое стояние перед книжной полкой. Задом к миру с еще не осевшим на дно сегодняшним хламом, лицом к книгам, несущим в себе отборное прошлое.
Изысканный вкус натур цельных не терпит книг, выпавших из обойм собраний сочинений или полных комплектов периодики, но время уходит, надо любить стариков без снобизма, и для них, выбывших из стройных рядов, таскавшихся во времени и пространстве в рванье переплетов по горящим усадьбам, пыльным чердакам, мокрым подвалам, найдем место на своих книжных полках, обогреем новыми переплетами, обеспечим достойную старость. Они по-стариковски добросовестно отпашут свое если и не содержанием, то уж наверняка естественной способностью держать живое время прошлого действующим и нерушимым.
Одна из таких книг, случайно попавших в мою библиотеку, — том «Отечественных записок» за 1849 год, издававшихся Андреем Краевским. «Отечественные записки» — название хрестоматийное, одним своим боком влезшее в перечень революционных изданий XIX века; с 1868 года, когда журнал издавался Н.А.Некрасовым и М.Е.Салтыковым-Щедриным, он обрел тему революционного народничества и начал пьянить страну произведениями, которые спустя много лет в преображенном обличье новой идеологии способствовали чеканному шагу российской революции. А пока, в 1849 году, это было уютное издание разнообразного содержания на всевозможные вкусы. Спустя полтора столетия одной из своих публикаций «Отечественные записки» пересеклись с моим интересом и, я думаю, с интересом любого жителя Таллина. Это пространный очерк историка литературы Александра Петровича Милюкова «Поездка в Ревель и Гельсингфорс в 1849 году».
Однажды этот историк литературы, очевидно, устав от истории литературы, сел на пароход «Константин» и уплыл в Ревель. Вернувшись, он запечатлел свое не лишенное приятности путешествие в очерке, чем развлек российского обывателя, падкого на разнообразие впечатлений, в неторопливом, классическом изложении. Читая, нужно слегка стать этим обывателем, иначе многое пройдет мимо, например, изысканный и в то же время несколько громоздкий юмор в доскональном разложении его на составные части смысла, без претензий на афористичность, хлесткость и любимую нами двусмысленность. Если не сфантазировать себя в прошлом, не отречься на время от домоуправлений и административных очередей, то, может быть, на второй странице вас одолеет зевота или возбужденное требование сплошного действия будет нетерпеливо сучить ногами. Вспомним — тогда не было электричества и космос никто не бороздил, люди были здоровее, а значит, простодушнее, и их воображение не коверкало жизнь. Выпадем из времени и посмотрим, о чем писал господин Милюков.
Из очерка трудно вынимать детали для отдельного любования, он монолитен и ровен, как поверхность академического полотна с безупречно отсутствующим намеком на кисть, где нет неровностей и шероховатых мазков.
Очерк сдержанно, предметно рельефен, он настолько насыщен эмоционально, насколько это требует предмет описания. Зацепимся за церковь Олевисте: «После страсбургской колокольни, кельнского собора и римского храма Св.Петра — это высочайшее здание в Европе». Преодолев дамскую галерею («— Отчего же зовут дамской галереей? — спросил я. — Когда дамы бывают на Олаевской башне, — отвечал услужливый сторож, — так всегда останавливаются здесь, и ни одна женщина не восходила выше»). Взглянем глазами Милюкова вниз. С такой высоты не видно мет эпохи, поднапряжемся в фантазии, вымараем для себя индустриальные высоты, колющие своей функциональной аритмией пейзаж, в увиденном пересечемся вновь с серединой XIX века: «Города почти не видно: перед вами в глубокой пропасти... масса черепичных кровель... опоясанных полоской городских стен, и между ними узенькие прорезы улиц... подле, словно зеленый цветник, Катериненталь... — и только море все так же раскидывается обширным полем, с бесконечной далью».
Архитектурные красоты облачены в одежду преданий, легенд, просто историй, традиций прошлого, живущих на улицах настоящего — того настоящего, времен очерка. Для проникновенного ощущения темы город насыщен запахом: «По всем улицам сильно пахнет пивом и сженым кофе: если разложить химически ревельский воздух — я уверен, в нем не окажется других составных частей... Дурного запаха я вовсе не заметил... насыщен движением и звуком — и каким!... Езды не много: но вместо стукотни экипажей, везде слышны фортепьяно, и из каждого(!) дома несутся звуки старинных немецких вальсов». Тщательно и добросовестно пройдены все достопримечательности, рассмотрены все доступные реликвии, пересказаны все услышанные истории, в порядке развлечения и во имя здоровья (я всегда думал, что с Балтики дует насморк) посещены целомудренные ревельские купальни. «Не бойтесь за скромность прекрасных наяд: оне в совершенной безопасности, потому что расстояние вычислено по зрительной трубе, и любопытному взору нет ни малейшей поживы».
Любое цитирование напоминает крошение монолита зубилом, поэтому хватит цитат и выдержек. Изменим акцент в известном речении «Хорошо забытое старое — это новое». Стоит однажды перепутать время, чтобы выйти прогуляться на улицы города в середине XIX века и удивиться, как сильно в нем все изменилось. В лучшую сторону.
