Не каждая новость способна преодолеть признаки поспешной актуальности, (возбуждающей сознание какой-нибудь шокирующей подробностью) и обрести устойчивые признаки события, которое приятно разместить на видном месте современной истории. Такое событие произошло 10 июня и продолжится до 18 сентября. Потом естественно, логично и обоснованно перетечет в разряд приятных воспоминаний, на которые так скудна наша жизнь. В недалеком, а м.б. и далеком будущем можно будет вспомнить о Таллине как о культурной столице Европы только в связи с тем, что в памятном 2011 году в галерее Куму на протяжении трех месяцев проходила выставка “Павел Филонов и русский авангард” из собрания Русского музея СПБ. И еще приятнее будет, если следом за этим выдающимся событием нашей культурной жизни последует ряд других событий подобного рода. Как любят говорить официальные лица, в русле плодотворного процесса расширения и углубления культурного взаимодействия Эстонии и России.
Один мой радикально мыслящий знакомый сказал, вернувшись с выставки: “Только сегодня стало окончательно понятно, что галерею КУМУ построили не зря”. “Есть такое мистическое ощущение, - продолжил он, - что что-то случилось с постоянной экспозицией. Мраморный Крейцвальд плотнее сжал губы, согнав эмоции в уголки рта. Потускнел XIX век в залах постоянной экспозиции, потому что по залам носится незримое эхо плакатных формул русского революционного авангарда. Типа Классику – на помойку! Или Долой академизм, продукт тленного разложения непродуктивного аристократизма. Искусство – на улицу! Явно слышится протестный окрик двух овалов Кандинского в сторону аккуратных, композиционно безупречных, до зевоты, произведений Нефа, Келлера, ... убранных в позолоченные прелести барочного багета. Академические постояльцы съежились и затаились в эстетическом бессилии, временно потускнели в своих колористических и фигуративных достоинствах реалистического формализма провинциального толка. Все пережидают явление Филонова, чтобы после 18 сентября снова по-домашнему неспешно погрузиться в болото провинциальной эстетики. Разнообразно формованные головы в зале бюстов стали тише галдеть и в этом нечленораздельном гомоне иногда можно услышать председателя Союза Художников СССР А. Серова: Долой буржуазный формализм из социалистического реализма!!! Впрочем, наверное показалось. (Похоже на собрание с осуждением необузданных бунтарей). ” Впрочем, все это мой радикально мыслящий и склонный к сюрреалистическим фантазиям знакомый эмоционально приукрасил. И все же, после просмотра Филонова подниматься на второй этаж к немецко-эстонским классикам академического толка желания нет. Потребности нет. Да и смысла – тоже. В этнографически-географических точностях эстетическая самоценность потускнела (помутнела за тонкой лаковой линзой), духовная составляющая съежилась. Более того, начинает казаться, причем в значительной степени эмоционально необузданной неформулируемой истины, что все тщательные и скрупулезные попытки комплиментарно продублировать визуальные прелести сущего мира в чем-то оскорбляют природу. Потому что ее суть не во внешних прелестях, а в напряженном и непостижимом процессе непрекращающейся и вечной жизни. Это невозможно зафиксировать, переложить на внятный язык привычных образов. Такая вот беда со всем точным и постигнутым – оно не удерживается и съезжает в сторону от мира в области искусственного, хорошо сформулированного, но освобожденного от истины. Потому что начинаешь понимать – сближение с истиной выражается размытыми смыслами, т.е. тем чем пользуется философия интуиции, предощущений (и последующих ощущений) и мутного смысла, освобожденного от мира внутренним, интимным знанием, жизнью и направленностью в бессмертие. Только так к ним можно оживить, а потом поддерживать интерес.
Разве можно было поверить еще ранней весной, что в Таллине объявится Филонов. Разве можно было совместить его пришествие в те времена, когда на площади Вабадузе, во всем известном пункте приемки монументальной стеклотары возвели стеклянный пузырь, в который на день сажали какого-нибудь современного эстонского художника, в надежде на то, что он сам будет арт-объектом, предельно насыщенным высококачественным духовным содержанием и будет облагораживать окрестный мир излучением какой-нибудь эстетической субстанции. Многие утверждали, что снег в окрестностях стал таять быстрее. Я, естественно, по-русски засомневался, не поверил и сам туда сходил. Пытался заглянуть в глаза одному такому сакральному аккумулятору, но он, уткнувшись носом в книгу, взора не поднимал. М.б. это одна из причин того, что радостного возбуждения от встречи с прекрасным я не испытал. М.б. прекрасное имело неподвластные моему скудному эстетическому вкусу особенности. Оно – это прекрасное – было худое, средних лет, мужского пола, с хмурым лицом, украшенное немудреным признаком первичного интеллекта – очками. Т.е. не впечатлило.
Собственно Филонов
Павел Филонов – выдающийся русский художник, проживший жизнь в привычной для русского гения власти неукротимой и безбрежной страсти к самопознанию c судьбою отрешенного, одержимого, духовного аскета. Во власти всепоглощающего служения идее, независимо от ее эмоционального качества и плодородства. Православный атеист (последовательно или одновременно для нас не играет никакой роли. Нам интересен совокупный результат). Проповедник им самим рожденной, взращенной и сначала религиозно, а потом атеистически намоленной идеи, исполненной неземной одержимостью. Одержимость, свойство из разряда психологических отклонений, а потому законам вульгарной бытовой логики не подчиняется и обладает рядом особенностей разнонаправленного свойства. Легко возбудимые, страдающие духовной аритмией люди с готовностью растворяются в плохо проговоренном мире, придуманном и воплощенном теми, которые осознают как естественную закономерность факт своего нездешнего призвания. (От этих перекосов мир уберегает народ рационального свойства … Примерно в таком виде можно представить отношение к творчеству Филонова.) Обывателю сложно. А потому зачастую скучно. Добротное и последовательное отношение к миру способно воспринять теорию аналитического искусства, с которой всю жизнь (больше бессознательную, чем сознательную. Так бывает; теории бессознательного подчиняют практику сознательного. Лишь какими-то необходимыми фрагментами утилитарного содержания очень ненадолго, немного нелепо, абсолютно чуждо они появляются в пространствах реализма, забитых аксессуарами замороченной действительности. Практикой сегодняшнего дня. С расхожими эмоциями, имеющими, как правило, животное происхождение. Рожденные едой и сексом. Они приходят покушать, или сходить в туалет.) возился Павел Филонов, но эстетический результат философского содержания, может впечатлить своим виртуозным владением изобразительной техникой, дотошным исполнением визуальных клеточных элементов, чуть ли не в масштабе нано-технологий из которых прорастает предметный мир, формулируется в формулы (формула весны …), точность которых не относится к области точных наук. Действительно, творчество Филонова потрясает. Но остается в пределах остроумного, логичного, в деталях проработанного и блистательно проиллюстрированного своего мира, своей концепции, своего до совершенства доведенного результата, не имеющего аналога в сущем мире. Блистательный симбиоз интеллекта и мастерства.
Но на стену не повесишь. Так сказал все тот же знакомый, поклонник расслабленных пейзажей русского реализма и страстный почитатель женских головок Маковского. Тебе бы все на стену вешать, - возразил я, - как малые дети. Они все в рот тянут. А вам – на стену вешать. Впрочем и в рот, тоже. Этакий симбиоз вкусов новой буржуазии. Младенческие страсти в возвышенных областях. Несмотря на сильно приземленный, мещанский вкус знакомого он прав. Визуальная эстетика Филонова – окна в мощный пласт интеллектуализма, внятно пояснить который нет никакой надежды, а потому скорее приведет к психологическим смещениям, нежели к эстетическому наслаждению. В произведениях Филонова сильное предощущение предметного мира. Предметного мира еще нет, но бурлит кровь, выстраиваются ткани, бешено рождаются клетки и вот это состояние предощущения, раздражающей невозможности ухватить, определить для себя грядущую форму. М.б. мгновение, полшага до торжества завершения, воскресения, явления гармонии. Ускользающий, балансирующий на грани мира бесплотного и плотного, козел. Блистательный, волшебный козел Филонова. Козел, можно сказать, с большой буквы. Разница между одушевленным и неодушевленным не принципиальна. Просто вольное перетекание материи.
Нет индивидуального. Безликость анатомического колорита основа сущего мира. Ткань мироздания.
Его гений порождает фобии. В частности клаустрофобию – боязнь замкнутых пространств. Вас запирают в пространство, где места уже нет. Вас просто накладывают на ранее запертое, вас втискивают и вы рассасываетесь по щелям и микроскопическим незаполненностям, которые, о ужас! - всегда есть – эти незаполненные пространства и они будут всегда, уменьшаясь до бесконечно малых величин. Такова неумолимая необъяснимость окружающих бесконечностей.
Нет узнаваемого пространства. Простора. Пустота, небо незаполненность не присутствует в композициях. В произведениях Филонова душно. Это пространство зараженное хлором, йодом, испарениями вредного производства (т.е. совокупностью признаков нашего прогрессивного бытия) в котором не только вся таблица Менделеева, но и все оттенки, бездна потрясших человечество эмоций, чувств, разнообразия болей (кто не знает, что рождение – это боль. Да пожалуй и смерть – тоже). Плюс все то, чего мы не знаем и не узнаем. Мы угадываем.
Для душевного баланса стоит освежить себя мнением И. Э. Грабаря. Его точка зрения легковесна, небрежна и на эстетической привязи к любезным автору принципам, которые исповедовались деятелями Мира искусства, которые были заземлены в местах всеобщего касания – традиционного опирания на землю. Т.е. они не были нездешними. И. Э. Грабарь писал по поводу выставки 1932 года в “Известиях”: “Особое место на выставке занимает Филонов, создавший свой затейливый стиль из элементов кубизма и каллиграфии, сдобренных сильной дозой доморощенной философии. Его сложные технически и тематически композиции с трудом расшифровываются даже с помощью названий, столь же претенциозных, как и картины.”
Все лежит в основе исповедуемых визуальных истин, которые разрастаются беспредельностью тем, мыслей и философий путем нескончаемого интеллектуального почкования. Прививания новых ростков на дерево собственной жизни.
Художник д.б. умным. Глупый художник – это ремесленник. Независимо от того насколько виртуозно он владеет кистью. В чем разница между живописью Возрождения и реализмом последующих эпох. Между миром Леонардо, Микеланджело и миром Антуана Ватто Анжелики Кауфман. В степени напряга интеллектуальной подложки, своеобразного философского левкаса, плотности живописи под прозрачной, живой, невесомой тканью сфумато. В необязательности, легковесной перекормленности изяществом, пресыщенностью, утробной избранностью живописи последующих эпох, социально заданной имущим заказчиком, в конце концов бытовой логикой происхождения, усугубления изящества в угоду жаждущего необременительных приятностей перекормленного аристократизма. И абсолютной пытливостью, глубинному стремлению к познанию. Формы изобразительного искусства – это функции познания, инструмент в руках интеллектуала познающего мир, долото, которым он срубает с первозданной формы полипы излишеств нашего легкомысленного проживания. Все это мы говорим к тому что Филонов не первый в своих авангардных попытках сначала понять, а потом пояснить нам как зарождается мир, какие стихии комплектуют строгую логику конечных форм. Леонардо размышляя о кватрочентистском учении о числе и пропорциях писал: Живопись распространяется на поверхности, цвета и фигуры всех предметов, созданных природой, а философия проникает внутрь этих тел, рассматривая в них их собственные свойства. Но она не удовлетворяет той истине, которой достигает живописец, самостоятельно обнимающий первую истину этих тел, так как глаз меньше ошибается чем разум. Смысл этого соображения резюмирует блистательный искусствовед советской эпохи В. Н. Лазарев (кстати в советские времена они были, в постсоветские времена таких нет. В этом легко убедиться познакомившись с текстовой частью каталога к выставке): Таким образом, математика, безотносительно к тому, облекается ли она в качественную пропорцию или в количественный числовой закон, становится тем цементирующим началом, благодаря которому живопись и наука входят органической составной частью в единый процесс познания мира. Кватрочентистскому учению о числе и пропорциях пришлось выдержать немалую борьбу с чуждыми его эмпирическому духу влияниями францисканской мистики, фантастических натур-философских и эсхатологических спекуляций, пифагорейских теорий о музыкально-математической мировой гармонии, идеалистических концепций Платона и Плотина. (В. Н. Лазарев. Старые итальянские мастера. Издательство “Искусство”. Москва. 1972. Страница 96).
На самом деле все передовое авангардное и ранее неизвестное имеет бесконечное количество аналогий в прошлом, легко разрушающих претензии на исключительность.
Мультипликативность, неестественность зрелищности того, что скрыто от глаз. В утробе мира. Тишина насыщена зримым разноцветным шумом. В наборе человеческих возможностей органов чувств происходит смысловые трансформации: признаки обоняния, зрения, слуха утрачивают свою беспрекословность, единственность и абсолютность. Смешиваются в бытийном миксере в единый способ восприятия. Очевидные вещи превращаются в свои противоположности, впадают в грех обмана и выдают ложь за чистую правду.
Биография Филонова
О Филонове-человеке говорить как-то неприлично. Гений перерастает факты собственной биографии. Кто поверит в то, что он родился в 1883 году. Понятно, что он был раньше. Что складывался он в бесконечности пульсирующего пространства. Как на его картинах - в бесконечных опытах разнообразных сочетаний, в результате которых рождалось не поддающееся пересчету разнообразие неудачных результатов в образах безликих, прошедших по миру обывателей. Потом как-то все сошлось и он воплотился. И тем более никто не поверит в то, что в блокадном 1941 году он умер. Разлетелось его физическое тело в облако несформированных сочетаний для поиска нового варианта очередного удачного воплощения. Между 1883 и 1941 годами было какое-то нездешнее проживание с элементами физиологического самотторжения, изнуряющей физические признаки духовной аскезой; признаками постящегося праведника. Он спал на досках по 4 часа в сутки и питался хлебом.
Филонов был личностью возрожденческого масштаба. Просто он заблудился во времени, зашел со стороны, из вневременного коридора, из черной дыры, из другой реальности, из четвертого, а м. б. и из любого другого измерения.
Рядом с Филоновым
Экспозицию произведений Филонова удачно дополняют произведения других художников русского авангарда. Это с одной стороны. В смысле – удачно. А с другой стороны – почувствовать дух эпохи? Это вряд ли. Дух эпохи можно почувствовать, скажем через произведения художников которые имели отношение к этой эпохе. Скажем, через Кипренского, Орловского хорошо ощутить дух и прелесть пушкинской эпохи.
А то что Филонов жил в первой половине XX столетия – это случайность. Или почти случайность.
После Филонова
А после Филонова ничего нового в искусстве и не произошло. Некоторые думают, что произошло. Особенно те, кто это новое пытался создавать. Пикассо, Брак, Корбюзье, Миро, Мур, Шагал. Да мало ли было художников, которые создавали новое, не ведая того, что композиционные фантазии, вибрирующие на грани фигуративного и беспредметного, иногда обваливающиеся в пространство беспредельной колористической неопределенности, неизменно пребывают в пространстве экспериментов, но не открытий. Это, конечно, если рассуждать по-филоновски. А как еще можно рассуждать на выставке произведений Филонова?
Остается добавить, что знакомый, который побывав на выставке до сих пор пребывает в затянувшемся состоянии расслабленного мистического свойства и который не осмелился бы повесить картину Филонова на стену – это я сам. (А почему, собственно, я не могу быть своим собственным знакомым? С самим собой приятно побеседовать и даже вступить в конфликт, заранее зная, что к существенному членовредительству это не приведет. Если, конечно, не впадать в крайние формы душевных расстройств) Тот, который мне - прямолинейному, конкретному и эмоционально и психологически устойчивому, постоянно противоречит и хочет вогнать здоровую душу в мир комплексов, неуверенности, растерянности, робости и страха перед всем, что находится в беспредельных пределах вокруг ничего не значащей точки нашего бытия.
Важно от чего идет художник, от деликатного вторжения в незамутненность и чистоту, незаполненность и в безбрежный фон мирового разреженного дыхания деликатно вносит дыхание собственное.
Или воинственно завоевывает чужие территории плотно упаковывая мир в колористическую камеру одиночку.
Филонов – горестный художник. Гениально ограниченный, с контролируемой фантазией, вогнанной и растерзанной невнятными целями бесстыдного анализа.
Стопроцентная оккупация пространства, контролируемая постоянно текущим контролем комендантского часа. Тоталитарной власти. Нет места для дыхания. Душно. И вредно. Наркотично. Ядовито. Убийственно.
Так плохо или хорошо? А в искусстве это не важно, если конечно гениально.
Мера. Очень важное понятие. С одной стороны не закинешь сознание в беспредельные миры, если осторожничаешь и благоговеешь перед натурой. А с другой стороны выпотрошенный, расчлененный и перемешанный мир в лоханке для свиней глушит желание взаимопонимания. Душевного отклика.
Пытливого читателя вряд ли удовлетворят наши спазматические записки, продиктованные эмоциональными впечатлениями от увиденного.
Есть повод заняться приятным занятием подетального исследования – смакованием разнообразных составляющих этого в хорошем смысле вопиющего события. Разглядывания промышлением в области всеобъемлюще духовного, глубоко проникновенного и незыблемо нравственного.