Для того, чтобы стать художником, нужно, во-первых, им родиться. Потом смириться с этим фактом, подчиниться судьбе и осмотреться вокруг. Если случилось так, что кругом, куда ни кинь взгляд, Россия, значит вы русский художник. Значит повезло. В России есть что рисовать.
Я всегда с сочувствием относился к художникам из благополучных мест. Нельзя, скажем, без слёз смотреть на живопись американского классика Хоппера. Художник не без способностей, волею судьбы помещённый в симметричный геометризм американского городского пейзажа, превратился в средней руки чертёжника захолустного (по достоинствам) проектного бюро.
А Россия, как и в тютчевские времена, по-прежнему, не формулируется. Как и раньше, у ней особенная стать и поэтому капитулирует логика, рассыпается симметрия, а геометрия такова, что две параллельные прямые постоянно пересекаются. Более того, там трудно отыскать параллельные прямые, которые, ни разу бы не пересеклись и благополучно исчезли горизонтом. В России чувственные, сказочно-очаровательные и неповторимые ландшафты, неисчерпаемые характеры, безумно интересные, перегруженные загадками лица (что там “Джоконда” …) и непредсказуемые явления, незримо и постоянно воздействующие на страну.
И история там иная. Может быть где-то она и существует для того, чтобы извлекать из неё уроки и не повторять ошибок в будущем. В России на ошибках прошлого зарождаются ошибки будущего. А трансформируются, мутируют и видоизменяются они в гремучей смеси из весёлого легкомыслия и великого трагизма современности. И ошибки – уже не ошибки, а, хоть и трагические, но закономерности.
Эту часть безбрежного и необъяснимого русского мира творчески, исключительно субъективно, как и подобает значительной творческой личности, поясняет русский художник Кирилл Мамонов. Его работы, исполненные в технике сухой иглы, представлены в Галерее при Российском Посольстве. Графическая манера Мамонова напоминает сбившуюся с дороги пульсирующую нить кардиограммы, которая панически падает на лист бумаги визуально–сбивчивым комментарием к жизни. В чёрно-белый лаконизм работ удачно ложатся его неторопливые повествовательные монологи.
Мамонов рассказывает интересно об обыденном. Его неторопливое повествование погружает слушателя в глубину сюжетов, представленных на выставке.
“Кое-что о себе…” (“Автопортрет”)
Я начинал заниматься рисованием в кружке при Доме пионеров. Год ходил в Художественную студию. Потом три раза поступал в Полиграфический институт. В паузу между поступлениями мой приятель Юра Норштейн предложил поступить на курсы мультипликаторов.
Поступить туда было непросто. Большой конкурс. Зато учиться было хорошо. Там не было идеологических отклонений… всех этих марксизмов-ленинизмов. Занимались тем, чем положено; рисовали натурщиц, занимались композицией и, конечно, мультипликацией. Благодаря тому, что всё это было близко к кинематографу, мы смотрели кино. Всего Чаплина, “Сладкую жизнь” и прочее. Смотрели всё, что невозможно было увидеть в обычных кинотеатрах. Два года райской житухи… После окончания я пошёл работать на кукольную студию мультипликатором. Киностудия находилась рядом с американским посольством в церкви, которую Поленов, в своё время, изобразил на картине “Московский дворик”. Теперь там студии нет… Церковь отреставрировали и в ней снова идут службы. Замечательно! А кукольная студия прекратила существование. Теперь студии частные. Юра Норштейн, например, имеет свою студию.
В конце концов, с третьего раза я поступил в Полиграф, на вечернее отделение. Приятно вспомнить - о том, что меня приняли я узнал, позвонив из Таллина. Тогда, в конце 50-х, я впервые оказался в вашем городе. Теперь вот второй раз…
Потом по вечерам я учился, а днём продолжал работать на студии. Работа специфическая. Недавно по каналу “Культура” показывали наш фильм “Краса ненаглядная”. Дегтярёв снимал… Хороший мужик, фронтовик, без руки и сильно пил. Потом снимали “Кто сказал “мяу”. Рано умер этот Дегтярёв.
Так вот. Пока устанавливали свет для съёмки очередной сцены кукольного фильма проходил чуть ли не целый день. В это время каждый занимался своими делами. Кто-то опять же пил, кто-то рисовал, а я резал линогравюры. В студенческие времена я стал выставляться на выставках, а в 1964 году вступил в Союз Художников. После этого я ушёл со студии. Стал зарабатывать тем, что ходил на изокамбинат и делал гравюры для тиражирования. Туда же ходила подрабатывать Вертинская – вдова певца. Там было так: приносишь работу, Совет принимает, сдаёшь доски. Потом в мастерских на ул. Вавилова с них делали тираж. Его стеклили и отправляли в Салоны. Там они продавались. На жизнь впритык, но хватало. Тогда родился и сын Богдан.
…Работал и продолжаю работать в разных техниках: гравюра, офорт, сухая игла, просто рисунки, немного живопись… Но в основном гравюра. Я начинал совершенно определённо. На первой выставке в 1961 году я выставил большую гравюру “Таруса” пейзажного характера. На ней была изображена могила Борисова-Мусатова со скульптурой матвеевского мальчика. Всё это на фоне Оки. Про эту работу писал журнал “Творчество”. А диплом вёл наш декан Гончаров – известнейший русский график. Полиграф – сильный институт. Его заканчивали, если говорить о моём поколении, Янкелевский, Попов… Многие из тех, кто впоследствии обрели известность и признание…
В гостях у Фаворского
В начале моей учёбы мне посоветовали сходить к Фаворскому, показать свои работы. Он жил в большом доме с громадной мастерской. Этот дом они строили в своё время с известным художником-анималистом Ефимовым. У Фаворского жило много народа. Среди них – Жилинский, Голицын, Маша Фаворская с мужем - скульптором Шаховским … В общем творческая колония. Это было за год до смерти Фаворского. Он был уже парализован и лежал посередине комнаты на кровати. Меня руки поразили. Они уже не работали, но были необыкновенной красоты. Весь облик Фаворского – как у русского святого. Перед ним висела картина Петрова-Водкина “Материнство”, прелестный портрет женщины в красных драпировках, кормящей грудью младенца. Кроме этого шедевра стены были украшены многочисленными детскими рисунками внучки.
В то время в ГМИИ им. Пушкина проходила выставка Фернана Леже. Мы сначала говорили с ним о творчестве Леже, а потом я стал показывать свои работы. Говорил он тихим голосом: “Эта нравится… Эта не нравится…”. Сначала просмотрел все работы, а потом сказал: “А теперь покажите ещё раз те, что не понравились, я скажу вам, что конкретно не понравилось”.
Было это на масленицу. Потом всей громадной семьёй за общим столом ели блины. Ничего вроде бы примечательного, а впечатление осталось на всю жизнь.
А потом я поехал на трамвае в Измайлово в свою коммуналку, на свой чердак…
Коммуналка и соседи. (“Лестница”)
Внизу жила хозяйка, которая и сдавала комнаты на чердаке. Это был классический тип содержательницы притона. Она жила со своей дочкой, ходила в шёлковом халате и собирала с нас деньги. Достоевский такого не видал. Вода была во дворе, там же и прочие удобства. В доме был только газ и бездна клопов. С ними я и провёл первую брачную ночь. Сосед мой, с прозвищем Фердыхин, рыжий в золочёной оправе экономист-извращенец, снимал комнату для того, чтобы водить туда баб. Внизу, напротив комнаты хозяйки, жил её бывший муж, престарелый КГБэшник, тоже с чувственными извращениями. У него над кроватью висел потрёпанный временем фонарь с интимными сюжетами. Он всё просил, чтобы я его подреставрировал. Там мы прожили год… Потом были другие комнаты, другие коммуналки, другое жильё… Коммуналка, коммунизм – однокорневые слова. Коммуналка так и осталась для меня символом того, что мы так неудачно строили…
Многие из нас страдают неосознанной привязанностью к наведению порядка. В искусстве хочется всё классифицировать, соотнести, определить истоки и спрогнозировать будущее. В работах Мамонова я сначала углядел незримую связь с немецким экспрессионизмом, что-то родственное возбуждённой, сбивчивой страсти Георга Гросса. Потом у меня пропало желание группировать, соотносить и приводить к общему знаменателю. Искусство Мамонова глубоко индивидуально и подлинно, и, как любое подлинное искусство, аналогов не имеет.
