Смысл любой цели – это быть поводом для другой цели. Как бы лаконично и концентрированно ни прозвучала сформулированная нами цель, все равно она повод для обилия других целей, м.б. неосознанных, невыявленных и неощутимых. Это как жизнь – достойный повод для смерти. Так же как смерть – повод для усиленного размножения. Процесс увядания – предвестник цветения. И т.д. Круговорот. Из наполненного в порожнее. Хотя привычнее - из пустого в порожнее – чаще. Это элемент бытового сюрреала, трансформированного из возвышенного в обыденное. Чтобы, впоследствии, оплодотворить покинутое на время возвышенное. Как натовские самолеты наполненные взрывной демократией, перепахивают дремотный тоталитаризм Ливии (Это упоминание в принципе ни к чему. Просто хочется ввернуть какую-нибудь злободневность в область возвышенных рефлексий.)
Поспешное целеустремленное движение вперед – первая причина для саморазрушения и духовного самозабвения.. Скорость разрушения прямо пропорциональна скорости развития, преодоления и поисков новых смыслов (это – заметим – не только в искусстве). Движение вперед – процесс неспешный, чуть ли не проникновенное, вдумчивое стояние, потому что требует осмысления, а осмысление, осознание обваливается в интеллектуальную бездну, из которой сложно выбраться обновленным и переродившимся. Прелести достигнутого уютны, необременительны и имеют узнаваемые, облюбованные формы. Только одержимые прут в голые пространства непознанного, а что ждет там? Отчаянное кружение в пределах, не обозначенных различимыми и понятными знаками этих пределов, где не только негде пристроить накопленные ощущения, но и тело опереть не на что. Концептуализм – направление бессмысленное. Не только в том смысле что не имеет смысла (хотя и это тоже), но и в том смысле, что имеет оправдание без каких-либо пояснений. Визуальное изложение мировоззрения при искаженном воззрении на неведомый мир приводит к идиотизму (опять же, не в злом, физиологически ущербном понимании), в основе которого если и можно что-то рассмотреть то максимум – младенческое игровое начало. Известно, скажем, что вкладывал Василий Кандинский в теорию спонтанно, беспредметно излагаемого интуитивно-абстрактного мышления. Это мощная школа реализма, слегка пережитый реализм которой привели его к серьезным (это важно, потому повторим – серьезным) концептуальным (здесь это правда) принципам, изложенным на съезде художников, на котором, кстати, присутствовал Репин. Оправдан супрематизм Малевича, уместен и Стерлигов. В жизни уместно все, что не приводит к тяжким телесным повреждениям, летальному исходу, неизлечимой депрессии и неумеренному потреблению паленого алкоголя. Непаленого – тоже.
Местечковая обособленность эстонского национального искусства: незначительное количество населения диктует незначительность творческих достижений. Количественные характеристики, могут возразить, в области духовного неуместны. Уместны, скорбно возразим мы. Искусство порождается всеобъемлющим пространством, сотканным из бездны составляющих. Самая безусловная и неоспариваемая составляющая – мировая традиция, которой естественным образом, в силу естественного величия, подчиняет традицию национальную. И не дай бог, если получается наоборот. Национальная традиция – это элемент колорита, полезная добавка (как щепотка соли), придающая вкус всеобще значимому (Ну не едят в ресторанах Парижа мульги-капсад. И не будут есть.) К другим составляющим количественных признаков, формирующих значимое (убережем себя от гипертрофированных характеристик – великое, гениальное. Не то время и не то место), духовная зрелость, географическая принадлежность, национально-разнообразная насыщенность. Не будем лукавить: пространство, сначала Российской империи, а потом СССР неплохо, теплокровно обогатило эстетическую скудость эстонской духовной истории. Можно вырваться из объятий нелюбимого человека, но невозможно вырваться из объятий истории, хотя бы потому, что она уже случилась, отошла в единый сплав прошлого.
В некоторых случаях – высочайшие взлеты в области подражания. Как филиал театра. Игровое воплощение образа, в данном случае в области изобразительной. Ничего такого, что требовало бы снисходительности здесь нет. На условно новые воплощения могут претендовать культуры, имеющие историю поступательного духовного развития. У Эстонии подобной истории увы не было. Ее естественный и разумный удел – вписаться в контекст общих, уже имеющихся тенденций развития. Надо сказать, что она использовала эту возможность блистательно. По уровню эстетических и изобразительно философских воплощений такие имена, как Эвальд Окас, Эско Лепп, Виве Толли, легко и без напряжения вписываются в ряд художников мирового уровня. (остается только удивляться, почему творчество достаточно посредственного Эдуарда Вийралта, затмило, у местных эстетов, блеск ранее названных. Но это другая тема).
Трагизм оползания в пределы национальной обособленности. Эско Лепп обучавшийся у великого Павлинова с поражающей скоростью деградировал в ограниченных пределах эстонского существования. Великий Эвальд Окас расписывал стулья или табуретки, бесконечно талантливая и изящная Виве Толли сместилась в область беспредметного.
Способ духовной реабилитации – эстетствующие толмачи. Известно, что трагизм бытия можно безоговорочно обнаружить, выискивая собственное отражение в луже пролитого кефира. А великим концептуальным объектом, источающим смрад жизни перформансом можно назвать любую свалку отходов – там бы, кстати, был бы большой духовный смысл в пресловутом километре культуры. Т.е. появились толпы искусствоведов, занимающихся реанимацией омертвелого, возвышения низменного, низведения возвышенного. Т.е. занятых навязыванием смыслов бессмысленному. И топящих осмысленное в море забвения. Это редко, когда искусствоведение гармонично и соразмерно следует смыслу исследуемого. Тенденция всеобща: Высоцкого затопили славословием, из которого с трудом теперь можно усмотреть логическую оправданность его скромной поэзии. Та же история и с Довлатовым, обронзовевшим слишком рано, не по годам памяти. С духовным дилетантом (как и положено быть шестидесятнику) Окуджавой.
А закончить хочется крылатой фразой, от которой по инерции, в ужасе разбегаются представители малых народов. И все же в единении – сила! Но с национальным колоритом.