В навязываемых стереотипах есть нечто преступное. Нам предлагают воспринимать Москву как некий гигантский муравейник, самодостаточно копошащийся в разноустремлённом множестве перемещаемого в ней всевозможного многообразия – машин, электричек, поездов, эскалаторов, людей. Как некий, вызывающий нервный зуд и психологический припадок беспредельный в расстояниях и неразумно громадный в объёмах мегаполис, не приспособленный для проживания. И уходит в скромную тень то, что остаётся за пределами непробиваемого монолита стереотипов.
На самом деле Москва благожелательна к тому, кто посещает её не впопыхах транзитных маршрутов, пытаясь рассуждать о ней, держа в уме привокзальные залы ожидания, равнодушные толпы на центральных станциях метро и ещё то прочее, вываливаемое ежедневно с экранов телевизоров. Она действительно суматошна, беспредельна и жестока и она же очаровательна в скромной патриархальности и интимной русской красоте и душевна в своём отношении к благожелательному гостю.
Об очаровании милых московских уголков, занесённых первыми снегами, я сужу по монотипии талантливой московской художницы Марии Вячеславовны Раубе-Горчилиной. На этом очаровательном листе на фоне статичных, геометрически и эстетически выверенных фрагментов старой московской архитектуры чёрный силуэт мощного, мускулистого ствола изысканно выгнутого прихотью природы. И на всём этом светлый флёр, местами сгущающийся до белых пятен, весеннего тающего снега.
А глядя на мастерски, в матиссовской мудрой простоте, ею же исполненную пастель, я понимаю, что Подмосковье – это не только криминально-правительственная Рублёвка. Эта, блистательно изложенная в светлых, локально-ярких тонах, насквозь пронизанная солнцем визуальная поэма-воспоминание о том, что есть в каждом русском человеке. Эти поэтичные вещицы (чуть ли не в дар) я получил от её мужа Максима Архангельского, ныне монаха в миру отца Максиана. Знакомство с ним – ещё один безвозмездный дар судьбы.
В Москве встречаются люди, знакомство с которыми меняет тоскливое представление о русской творческой интеллигенции, насаждаемое изжелтевшими СМИ. Это конечно же не клан Пугачёвой с сопутствующим выводком приближённых. В сценическом искусстве – это не мюзиклы, слёту и сдуру перенесённые со сцен Бродвея в Дом Культуры Шарикоподшипникового завода (кстати, если говорить откровенно, то сопутствующая причина трагедии – в дурном вкусе российского обывателя). В изобразительном искусстве – это не Церетели и не Никас Сафронов. Обидно, что истинное лицо страны невозможно определить из-за хорошо проплаченного потока провинциальной полулюбительщины, хлещущего с телеэкрана.
Встреча встрече – рознь. Об одних можно говорить как о проходных знакомствах, про другие – судьба свела.
Отец Максиан живёт в одном из больших, отстроенных в классических принципах сталинского высокомерия, домов на 1-ой Тверской-Ямской. Его квартира отражает нечто большее, чем быт своего хозяина. Входя в неё, ощущаешь незримое присутствие некоего неведомого ранее мира, отражённое в произведениях искусства высочайшего уровня, вещественные знаки которого наполняют квартиру. На стенах – картины упомянутой ранее Марии Вячеславовны Раубе-Горчилиной и Зенона Петровича Комиссаренко, выпускника ВХУТЕМАСА, сподвижника Малевича, человека, которого видный французский искусствовед Жан-Клод Маркадэ считает одним из интереснейших художников XX века. И наконец в квартире много работ самого хозяина, известного скульптора и яркого представителя неформального, авангардного направления, творчество которого хорошо знают на Западе, но плохо знают у нас. То есть в полном соответствии со сложившимися в стране традициями.
Собранные в квартире скульптурные работы, исполненные в эффектной и фактурно-изысканной технике выколотки из меди, позволяют проследить интеллектуально-духовную постепенную закономерность смещений автора к естественной цели бытия. Можно сколько угодно говорить о духовной импульсивности и непредсказуемости творческого акта, но всё равно – восхищает только то, что имеет интеллектуальное обоснование некоторым творческим движением к цели. Можно усомниться в качественности её и видеть в ней нечто призрачное, но всё равно именно она цель озаряет творчество одержимостью. Вдохновением. Озарением. Обоснованностью. Отцу Максиану по печальному и, в то же время счастливому жребию судьбы, выпала высокая участь представлять одно из значительных интеллектуальных сообществ московских художников, без творчества которых картина развития русского искусства советского периода будет далеко не полной.
Раубе-Горчилина, Зенон и отец Максиан
Талантливый художник в России – явление чуть ли не заурядное. Обычное во всяком случае.
Человек – это едва ли не единственное явление, размеры и вес которого не являются определяющими для характеристики его величины. Так же как идеальные пропорции фигуры и классические черты лица, если говорить объективно, данные физиологического характера. Критерии красоты тут несколько иные. Чехов поторопился с классическим определением по поводу того, что в человеке все должно быть прекрасно. В этом всем – перечисленном много второстепенного и необязательного.
О своем сближении с призванием, с искусством он говорит так: Я не хотел заниматься просто ремеслом, т.е. тем, что требует автоматической повторяемости одного и того же процесса. Не потому что не принимал, а потому что стремился к занятиям, лишенным тупого однообразия. Углублению и самопознанию способствует разнообразие, которым, в неожиданных, а потому в привлекательных неизъяснимой силой формах, приправлено истинное искусство. Настоящий художник наделён сверхъестественной способностью к бесконечной жизни, даже если его век отмерен короткой хронологией физиологического проживания. Искусство - это то, что придает счастье неожиданных встреч с самим собой. С тем самым, который для большинства остается неразгаданным до конца: с неведомым и бесконечным в вере, в счастье, в любви… Это оттого, что я был философичен по сути, по рождению. По призванию, если угодно. Изначально это угадывается в ощущениях. Интуитивно и несформулированно. Просто понимаешь, что органы обоняния не для того, чтобы нюхать, а для того чтобы обонять. И глаза - не для того, чтобы видеть, а для того, чтобы созерцать. Т.е. на определенной стадии сбалансированность материального и духовного кренится в сторону второго. Ты как бы отказываешься от части собственно физиологического. Из этого крена рождается художник.
До войны – увлекался радио. Ходил в Политехнический музей в кружок и сделал, ещё пацаном, детекторный приемник.
В который раз убеждаешься, что трагизм, окутывающий содержательную суть такого понятия как забвение обладает весьма значительной долей условности. В нем нет ничего окончательного. Перемещения судеб и явлений из бытия в небытие, из области забвения в пределы неподдельного интереса, с периферии малозначащих духовных ценностей в центр внимания и обратно подчиняются скорее правилу сообщающихся сосудов нежели беспощадным законам вечности. Срабатывают механизмы, не имеющие отношения к литературе и искусству (а иногда и противоположные, враждебные по преобладающему содержанию), которые косвенным образом влияют на преобладающий баланс художественных взаимозависимостей. В разряд вечных ценностей записывают немыслимые вещи, а вещи, считавшиеся таковыми ещё вчера пакуются и отработанным хламом отправляются в запасники с повышенной влажностью и пожароопасностью. Может быть не без надежды на их утрату.
Учитывая капризы непредсказуемого в страстях обывателя и его вождя художник должен тщательно и аккуратно обращаться с предметным миром. Он не должен злоупотреблять вниманием или невниманием одушевлённых предметов, особенно если эти предметы – секретари райкомов, наркомы на лыжных прогулках, мэры, пэры, парламентарии, сенаторы, депутаты и прочие сословия авантюрного содержания, круто замешанные на политическом тщеславии.
Рекомендательное отступление. Из одушевлённых предметов хороши животные. Чистки, репрессии и прочие последствия политических, экономических или интеллектуально-творческих претензий эпохи соц. реализма миновали столпов отечественной анималистики Ватагина, Воробьёва, Ефимова. Анималисты вполне оправданно пресмыкаются только перед пресмыкающимися. С одной стороны, никакого пресмыкания перед властью, с другой стороны никаких признаков космополитичного формализма. Даже Сталин не делал попыток установить жёсткий диктат над животным миром. Ему и в голову не приходило упекать в ГУЛАГи парнокопытных. Или, скажем, земноводных. Максимум – пожизненный зоопарк. А зоопарк, это что-то типа Кремля. Объективно и почётно.
Художник Зенон Петрович Комиссаренко, выпускник ВХУТЕМАСа, соратник (определение, уместное для первых лет советской власти) Кручёных. А если соратник, значит со-ратник признанных ратников, значит из первых. И тем не менее он остался на периферии внимания серьёзных искусствоведов до поры до времени. Советское время и постперестроечный период не могли переварить обилия русских гениев и временно законсервировал их в надёжных и укромных местах запасников и пыльных углах московских квартир, в которых доживали длинный век очаровательные и нереальные (женщины – независимо от величины проживаемой жизни, они никогда не достигали ветхого звания старушек) старушки, чьё прошлое освящено роскошной долей авангардных муз.
Зенон Комиссаренко умудрился прожить в возбуждении московского ритма молчаливую жизнь творческого отшельника и умер в 1980 году. Молчание многозначительней любой богемной трескотни, трансформирующейся с определённой периодичностью в манифесты всеотрицания, которые призваны подчёркивать собственную уместность.
Есть подозрение, что Зенон ничего не отрицал. Т.е. он был конечно увлечён реформистским гомоном послереволюционных лет, в бурные и скомканные 20-е вхутемасовские годы он м.б. что-то и декларировал и претендовал на собственную духовную исключительность. Созерцавшая его чудесная – об этом речь впереди – художница Раубе-Горчилина вспоминала о Зеноне вхутемасовских времён, как о важной и существенной части, неотъемлемом элементе бунтующей среды (в то время человек и был частью, элементом и т.д.): “Вхутемасовцы представляли тогда весьма разношерстное и не всегда приглядное зрелище. Ходили в самой странной одежде, например, грубый, холщовый мешок, с отверстиями для головы и рук, в сапогах, в обмотках и ещё бог знает в чём. И.Кудряшев разгуливал в подштанниках, будучи самым прилежным учеником К.Малевича, а З.Комиссаренко – в гимнастёрке, торчавшей сзади в виде “горба”, отчасти “хвоста”, в галифе и невообразимой обуви, грубо прикрытой накрученными обмотками, при коротко стриженной голове и с вызывающе торчащими усами. Он был молчалив, тих в разговоре, медлителен, но с внутренним желанием придать себе значительность и быть главой, руководителем всякого дела”. Собственно этими скупыми строками и исчерпываются воспоминания о духовном образе художника Зенона Комиссаренко. Ещё зафиксирована хронологическая последовательность его жизни. Родился в 1891 году в Симферополе в семье маляра (многообещающий симптом). В 1912 году приезжает в Москву и поступает в Училище живописи, ваяния и зодчества, которое, пока Комиссаренко учится, трансформируется сначала во ВХУТЕМАС, затем во ВХУТЕИН. Любитель искусства знает, что эти трансформации в названиях не были простой формальностью. Смена названий отражала мощные смещения в самой сути идеологического, образного перерождения искусства. Зенон закончил ВХУТЕМАС в 1918 году. В 1922 году принимает участие в выставке левых художников в Германии (Кенигсберг).
Петушиная стать первопроходца отшелушилась вместе с временем бестолково-невыраженной юности. Потом он больше молчал и работал. Небрежно относился к быту. Был женат, но, должно быть жена не выдержала его отстраненной нездешности. Трудно женщине, стремящейся как это принято говорить к обыкновенному бабскому счастью жить с человеком, который устремлён в другую сторону. Даже и не в сторону. В другое пространство. Представляю как он недоумевал в те моменты, когда его мимолётная подруга жизни умудрялась растеребить его от творческого самопогружения и приглашала его насладиться вместе с ней скромными ценностями повседневности с нехитрой, но сытной едой и скудными чудесами быта. В его биографии это смазанный момент. Вроде и ребёнок должен где-то быть… Может и нет… У него нет биографов, потому что у него не было привычки заострять внимания окружающих на значительностях собственной биографии. Это многообещающий признак жизни, энергия внешних проявлений аккумулировалась в его работах. Они нездешни. Горят и светятся. Дело даже не в красках. Дело в объёме, распирающем плоскость бумаги.
Он молчал, работал. Ему хватало угла, в котором приютила его упомянутая Раубе-Горчилина. Он мял фольгу, клал зеркально сверкающий комок под свет лампы или солнечные лучи, снабжал фон каким-либо рефлексирующим цветным предметом или куском цветной ткани и подпирая этой здешней предметной ходулей воображение фантазировал гуашью на бумаге.
Хочу заметить, что всё это происходило параллельно с творчеством абстрактно-беспомощного, но всемирно-признанного Поллока. Или Аршила Горки. Мир блуждал и продолжает блуждать в потёмках, в поисках искусства, обвешивая вторичное и бессмысленное символами культивируемого эстетического бытия, Пытаясь подтвердить бесспорность эстетических выводов аукционными взлётами цен на проходное. Не стоит всё же забывать, что духовное достоинство художественного произведения непоколебимо никакое, какое-то, достойное или гениально непревзойденное и ни в коей мере не зависит от колебаний цен в лучших аукционных домах Европы или Америки. Лезет в голову известная и заезженная сентенция: “Служенье муз не терпит суеты”. В России так уж сложилось, что сентенция воспринималась буквально. Поэтому, даже не касаясь иконописи, много русского искусства с неустановленным авторством.
Он теперь отец Максиан. До принятия монашеского сана – Максим Евгеньевич Архангельский. (В его доме нет противоречий. Мощные всплески эстетической, духовной силы, выраженные в произведениях авангардного искусства удивительным образом завершив круг духовного развития смыкаются в своей сути с исторически отлаженным стилем русского православного искусства.) Во всем – пройденный путь православного человека, в интуитивном согласии с великой русской культурой. В этом человеке есть гармония русской сакральной простоты. Той простоты, насыщенной сакральным смыслом, которая имеет тенденцию вплотную приближаться к истине. Она – эта простота – не имеет ничего общего с общепринятым представлением о простоте. Одно дело простота бомжа и примыкающих к ним групп населения, которые на пороге выживания и, соответственно, за порогом собственного дома. Это простота внутреннего богатства. Т.е. по внешним признакам это общее безусловно есть. Его нет по внутренней глубинной сути, по естественной. Мудрости её достижения. Во-первых нет напряженности во внешности. У него хватает ума не тратить сил и средств на изысканную одежду. Т.е. он вряд ли согласен с Чеховым в том, что в человеке все должно быть прекрасно: и душа, и тело и т.д. В этом прекрасном нет смысла. И потом, эта гармония, сбалансированность формы и содержания неизменно порождает нездоровый крен в сторону потребления. И вовсе не пищи духовной. Если его увидеть на Тверском бульваре, недалеко от дома, в котором он живет, то вряд ли подумаешь, что это, в прошлом, ветеран Великой Отечественной войны, выпускник физического факультета МГУ, научный сотрудник Акустического института АН СССР, автор 30 научных статей и одной монографии, реставратор-художник высшей категории в реставрационном Центре им. И.Э. Грабаря и, наконец, известный художник, создавший множество произведений в технике монотипии, живописи, резьбы по дереву и выколотке по латуни и меди, работы которого продаются в лучших галереях Европы.
Души надо спасать, а не имущество.
О Зеноне. Я его помню с 60-х годов. Молчаливый довольно-таки. Как он работал… Он приходил к Марии Вячеславовне. Он складывал свои материалы и работы в одной из трех комнат, которую она ему предоставляла и там же работал, потому что жена его не давала ему работать дома. Жена не понимала ничего в его творчестве. Главное мерило работы, на обыденно-мещанский взгляд, деньги, его работа не приносила. Жена была мещанкой. Мария Вячеславовна была её противоположностью. Она прежде всего ценила талантливых людей, потому что сама была талантливой художницей. И потом. Она была аристократкой духа, изысканной женщиной с безупречным вкусом и как внешнее проявление интеллектуально-воспитанной и природно-вложенной сути, со столь же безупречными манерами. Она была из дворян, необыкновенной внутренней красоты и доброты. И безупречного сочетания и гармонии внутреннего содержания с внешним изяществом. Не зря все её знавшие звали с оттенком почтения и любви и признания “Мадам”.
О Зеноне. Он приходил в отведенную ему комнату каждый день и подолгу работал над своими удивительными цветовыми фантазиями. Их рождение любопытно. Он заходил в “Детский мир” и покупал там комплекты цветной фольги. Перед началом работы он брал листы фольги, мял их и бросал на подоконник. Формально – это была его натура. На самом деле это и было той отправной точкой, тем толчковым моментом в реальном мире, из которого он уходил в мир кристаллических, космических, нереальных колористических всполохов причудливых и нездешних форм существования несуществующего, загадочного, запредельного. Божественного, если угодно. Прозрачные блики неведомого мира. Зенон был в относительно-безразличных отношениях с реальностью. Его стихией было нездешнее. Космос. Поэтому ему всегда было хорошо.
Отец Максиан: Его скульптура – обратная перспектива. Чтобы передать духовность образа.
Родился в Москве, в 1926 году. В детстве, как все ребята, ползал по сараям. Крыши были обиты жестью. Старая битая осенними дождями, изнуренная летним солнцем, оцинковка окислялась и имела специфический запах, уцепившийся за обоняние на долгие годы существенной частью памяти. В старых, полуразвалившихся сараях, среди брошенной рухляди, находили старые, прохудившиеся медные чайники, самовары, тазы, кастрюли, жестяные рукомойники. М.б. этот запах и эти детские находки, организованные в лаконичную форму бытовых предметов, объемно-выразительные листы меди (самоценная форма) и железа подсказали мне впоследствии мой способ творческого самовыражения.
Дальше война. В 43-м году меня забирают. Сначала училище в Горьком, а потом фронт. Через Карпаты в Чехословакию. Это было удивительное время в сложнейшем и необъяснимом сплетении эмоциональной насыщенности. Это было познание мира, сопровождаемое всей гаммой эмоциональной насыщенности. Это был кошмар действительности, перекрываемый страхом, любопытством и бездной внутренней реакции на наблюдаемое и переживаемое… И это было, кроме всего бесконечное путешествие по России, её окраинам и странам, которые освобождали русские войска. Мне было 17 лет и до войны я нигде не бывал. А 17 лет – это возраст вечности и бессмертия. Молодые умирали с недоумением и недоверием. Они умирали не веря в смерть. Я в 17 лет тоже не слишком рассуждал о том, что пуля-дура… Или не дура. В Чехословакии тех лет не было идеологического отторжения СССР. Тогда чувствовалось, что это действительно славяне. Потом Австрия, Румыния… Там в 1949 году и демобилизовался. Вернулся в Москву и поступил в школу рабочей молодежи, которую экстерном закончил. А в 50-м году поступил в МГУ на физический факультет.
О вере: в юношестве никаких взаимоотношений с церковью не было. Т.е. абсолютно атеистичен. Было ощущение, родившееся в детстве. Лет в 6-7 вышел на Покровку. Напротив стояла, теперь уже снесенная Покровская церковь (17 век, русское барокко). Невероятное подвластно простым словам, поэтому и говорю просто. На меня снизошло озарение. Я увидел эту церковь в ореоле нездешнего света. Она не была внешне озарена, хоть и был солнечный день. Но солнечный свет виделся сумеречно-слабым в сплеске внутреннего света, источаемого храмом. Это нездешнее внутреннее свечение я вижу всю жизнь. Много позже, уже после войны мы с приятелем путешествовали по русским городам. Однажды мы шли с ним полем и меня вдруг объял удивительный запах. Позже я определил его – это было благоухание духовное. Это был не запах сена, цветов или трав. Т.е это не был естественный запах окружающего мира. Это был нездешний запах.
О Прибалтике
Я бывал в Эстонии. Как скромная, составная часть существенного процесса интеллектуального познания мира, вероятно, бессознательно это отложилось в памяти. Нездешнее хорошо оттеняет родное. Ничего выдающегося вспомнить, к сожалению, не могу.