Хотелось бы озвучить такое вот незамысловатое наблюдение, углядеть в нем истину и поразиться его первозданной свежести. С писателем легко быть в дружеских отношениях. Достаточно приобрести книгу его произведений и отнестись к ней с душевной отзывчивостью. С поэтом беспроблемно быть в глубочайших, духовно-интимных взаимоотношениях.
Как-то, лет десять назад, мне повезло. В драном, букинистическом хламе одной недоуменной торговой точки, на всем протяжении существования так и не определившейся с гвоздевым товаром я нашел первое издание стихов Семена Яковлевича Надсона и полюбил его. Я полюбил сначала сборник (тогда, впрочем, так же, как и сейчас, я не был избалован первоизданиями). А спустя короткое время я полюбил и творчество поэта. Мне было проще, чем тем, кто знакомился с творчеством Надсона по современным изданиям, которые имеют неисправимую и подлую привычку вышвыривать, сутью предисловий, поэта за пределы серьезной поэзии. Мне было проще, потому что я читал первую книгу поэта, изданную тиражем в 600 экз. В 1886 году. А она излучала напряжение восторга.
Потом, одним зимним и поздним вечером я сидел в купе поезда Петербург – Москва и ждал отправления. Отправление задерживалось и я коротал время с очаровательным, петербургским, начала 20 столетия, изданием “С.Я.Надсон и графиня Лида”. Книжечку эту я приобрел в антикварном магазине на Невском, а рекомендаций для приобретения было две. Во-первых, самостоятельно сформулированное желание максимально скомплектовать тему, связанную с очарованием мира Надсона. А во-вторых на книжке был экслибрис Лемана, библиофила толкового. Разумный библиофил – это своего рода художник. Художник не подписывает заведомо слабые работы. Библиофил не наклеивает экслибрис на книги, которые ему безразличны, с проходной судьбой для библиотеки. В купе еще была миловидная и туповатая (в хорошем смысле. Это в старости – смысл исключительно плохой) молодая девушка, уткнувшаяся в мобильный телефон. Она явно никогда не читала стихов Семена Яковлевича, истомленного чахоткой проживавшего коротко, вскользь, рядом с загробным миром. Девушка кокетливо мычала, артикулировала жеманными междометиями, бесхитростный интеллект был расположен в пространстве физиологических интересов.
К чему это я про девушку, мобильный телефон и мою книжку? Да ни к чему. М.б. было бессознательно и неосознанно интересно сопоставить миры, разминувшиеся во времени. Эстетически выверенное, проникновенное взаимодействие поэта влюбленного в тайну графини Лиды и чувственную бестолковщину того что приборматывала в телефон моя молодая соседка по купе.
М.б. сиюминутно значимое, взрывающее повседневность светлым, честным и добрым восторгом, важнее бессмертно непреходящего, до беспробудной печали задерганное, вынужденными ходить на работу штатными литературоведами, хранителями нетленного. А также доброго, вечного, чистого. Попробуйте пробиться сквозь стены прописных истин, хрестоматийных разборов к живому, подлинному Пушкину или Гоголю. А к Надсону, Фофанову, Северянину подходы чисты.
