Вовсе не все равно, каким способом, в каком качестве и в какое время вы решите посетить Санкт-Петербург. Судя по приведённому далее отрывку лучше приближаться к нему со стороны моря ранним утром периода белых ночей в середине XIX столетия Теофилем Готье. Так что нам не повезло со временем.

Теофиль Готье в середине XIX столетия подплывал к Санкт-Петербургу с моря. «Вдали, между молочной водой и перламутровым небом... вставал прекрасный силуэт Санкт-Петербурга, аметистовые тона которого демаркационной линией разделяли две бледные безграничности — воздуха и воды. Золото куполов сияло на самой богатой, самой изумительной диадеме, которую когда-либо мог нести город на своем челе. ... Что может сравниться в великолепии с этим золотым городом на серебряном горизонте, над которым вечер белеет рассветом?»

Въезжая в Санкт-Петербург в конце марта текущего года по Таллинскому шоссе, я не имел возможности созерцать панораму «золотого города на серебряном горизонте». В XX столетии Петроград-Ленинград попал в жаркие объятия дурного вкуса. Эти объятия сжимают город серым, геометрическим сумбуром обветшалых серийных домов, выстроенных в недалёкие времена развитого социализма. Некогда наспех отформованные в незатейливых градостроительных принципах осыпающиеся железобетонные микрорайоны надежно скрывают от взгляда въезжающего «изумительную диадему на челе города».

Дурной вкус трудно контролируем. Он вкрадчиво и долго вползал в пределы изящного Петербурга и обратил внимание на себя только тогда, когда обвалился на головы козырьком уродливейшей из наземных станций метро «Площадь Мира». Это к примеру. То есть напрасно образцом социалистического модерна заменили величественную церковь Успения Пресвятой Богородицы (она неоднократно упоминается в романах Достоевского и Крестовского), которую взорвали в 1961 году. Должно быть, это наказание за легкомыслие.

Говоря о непредсказуемых прихотях вкуса, можно упомянуть небольшое и изящное здание гауптвахты на той же Сенной площади (до последнего переименования — площадь Мира). Князь и философ Сергей Волконский (наш земляк, уроженец Кейла-Йоа) в своих «Разговорах» писал: «— А если бы эту самую гауптвахту превратили в туалетный "киоск"... / — Простили бы. / — Знаете, это идея: самое ненужное превратить в самое нужное. / — Ради содержания примириться с формой? Не в первый раз...»

Это он так иронизировал в 1912 году. А спустя несколько десятков лет ирония обрела черты реальности. Потомственные ленинградцы легко свыклись с тем, что от элегантного образца ампира с роскошным портиком дурно пахнет бесплатным туалетом.

Про Сенную площадь — это к слову. Здесь, как, впрочем, и во многом другом, зримо воплощалась сбивчивая непоследовательность наших эстетических привязанностей. От страстных взлетов к вершинам мирового искусства, воплощённых, к примеру, в фальконетовском «Медном всаднике», к малым архитектурным формам в виде железобетонных вазонов под цветы эпохи развитого социализма. Или детских игровых площадок, исполненных из гнутых труб и строительной арматуры во дворах упомянутых микрорайонов.

В последние годы дурной вкус слегка видоизменился. В соответствии с потребностями беспорядочно нарождающегося капитализма. Образец сталинской стилевой эклектики и гимн проигранных завоеваний, ленинградское метро теперь богато украшено рекламными постерами ядовитых тонов. Это вместо многообразных указателей и поясняющих табличек, стилистически созвучных его архитектуре.

На Невском проспекте нельзя не обмереть от грандиозного — во весь фасад — рекламного полотна по поводу «правильного» пива «Бочкарёв».

В Петербурге многое раздражает. Раздражает вездесущая грязь. Злит ее источник — славный средний петербуржец или гость города. Трудно выговаривается фраза о том, что наше главное богатство — это человек. Зато легко приходит в голову тоталитарная мысль о том, что право на жизнь в Петербурге нужно заслужить. Не заслуживших это право следует равномерно распределить по необъятным просторам России. Может быть, тогда город перестанет быть криминальной столицей России и можно будет снова сосредоточиться на том, что пока служит фоном для приключений ментов из «убойного отдела». Может быть, удастся сосредоточиться на потрясающей архитектуре и её содержимом.

Штирлиц, в одно из мгновений замечательной весны, мудро рассуждал о том, что из всего разговора человек, как правило, запоминает последнее. О Петербурге хочется говорить хорошие слова. Пусть они запоминаются.

Эстетика созерцания

В Петербурге легко расстаёшься с проблемами действительности. На время, естественно. На то время, пока перед глазами его безупречные архитектурные ансамбли, бездна изящных деталей и архитектурных стилевых реплик. Любая мелочь способна увлечь внимание своей изысканной самодостаточностью. Попробуйте, например, оторвать взгляд от безукоризненно выстроенной линии гранитной набережной архитектора Фельтена в районе Зимней канавки. Ничего тяжеловесного. Свободный полёт совершенства, склоняющегося изящным полукругом пристани для лодок и взлетающего на изящную дугу мостика через Зимнюю канавку. Безукоризненная архитектура согрета пушкинским теплом. Сюжетом из «Пиковой дамы».

Трудно искренне и всерьёз воспринимать собственные проблемы на фоне роскошной невской панорамы, увенчанной идеальной симметрией Стрелки Васильевского острова.

Прок от Петербурга именно в этих терапевтических особенностях. В чрезвычайной близости реальной истории и реальной красоты, которой можно пользоваться ровно столько, насколько хватает сил и времени.

Нетрудно определить главную привязанность среднестатистического приезжего. Это магазины, ассортимент товара в них и цены. По этим признакам зачастую делают вывод о полноценности города. К Петербургу грешно подходить с такими мерками. Страсть к посещениям магазинов легко обмануть. В Петербурге есть смысл посещать книжные магазины. В них гармонично смыкаются две страсти: страсть к накопительству и страсть к нераспознанной в себе самом духовности (той самой, о которой в России любят говорить). В Доме книги на Невском проспекте можно ходить бесконечно, наслаждаясь свободным доступом к книгам и сравнительно небольшими ценами на них.

Если книга как предмет культуры вас не интересует, на том же Невском проспекте можно посетить антикварный салон «Петербург». Антикварные магазины выгодно отличаются от музеев тем, что вы обретаете там гипотетическое право купить всё, что там продаётся. И дело вовсе не в том, что вы покупать там ничего не будете (хотя бы из-за проблемы с вывозом). Главное в том, что в принципе это возможно. Поэтому в салоне «Петербург» приятно побродить вдоль вместительных застеклённых полок, заваленных милыми пустяками прошлого: рамками для миниатюр, бронзовыми и фаянсовыми подсвечниками, остатками сервизов, мелкой пластикой, хрустальными флаконами для духов и прочими мелочами (кстати, если антикварные вещи всё же покупать, то не на Невском — беспричинно дорого. Проще и дешевле сосредоточиться на магазинах в более спокойных районах. На ул. Наличной, к примеру, на Васильевском острове). Антикварные магазины любопытны тем, что аккумулируют в себе особенности прошлого того места, где они расположены. В Петербурге — это аристократизм XIX столетия.

Город перенасыщен великим. Это как раз исключение из правила, смысл которого в том, что хорошего не бывает много. Исторические факты и великие имена, увековеченные на многочисленных мемориальных досках, порождают бесконечный ассоциативный ряд. На Невском — вся история золотого века российской словесности. Кондитерская Вольфа, недалеко — Мойка, 12 (квартира-музей Пушкина), башня Городской Думы с легендарными часами, книжная лавка Смирдина (известная со школьных лет по гравюре Галактионова «Новоселье», на которой в одной компании Пушкин, Греч, Булгарин, Крылов — свет и тени русской культуры) и многое другое, не поддающееся даже простому перечислению.

Петербургские квартиры

...Не те, что в скудной тесноте окраин. Хорошо, если у вас есть друзья в центре города. Мой знакомый живёт на Пушкинской улице, в квартире, окна которой смотрят на скверик с первым в России памятником Пушкину работы Опекушина. Мой знакомый родился в этой квартире. В ней же жили два предыдущих поколения, преодолевая все проблемы, порождённые особенностями отечественной истории. В результате беспрерывных подселений и расселений квартира обрела некую особенность, характерную для Петербурга. Комнаты утратили стилевые признаки. На кухне, рядом с газовой плитой, стоит роскошное бюро середины XIX столетия, карельской берёзы, украшенное высокохудожественной интарсией.

В России многое обозначается через дефис: Петров-Водкин, плащ-палатка. В данном случае ярко выражена кухня-кабинет. Прихотливо и любопытно сочетание несочетаемого. В тёмном коридоре, среди сюрреалистической развески предметов не первой необходимости (санки, тазы, велосипеды. Такое ощущение, что именно в этих коридорах предметное искусство трансформировалось в беспредметное) висит оригинальная гризайль Тырсы — выполненный с натуры одухотворённый профиль молодой Анны Ахматовой.

Кроме того, в Петербурге есть квартиры, доступные любому желающему. Это квартиры-музеи. Кроме общеизвестных музеев Пушкина, Достоевского, Блока (и Ленина, естественно) — недавно открылся любопытный музей В.В. Набокова на Большой Морской, 47. Заплатив 20 рублей за посещение, я спросил, хватит ли мне двух часов для осмотра экспозиции. «Бесспорно», — с некоторой добродушной загадочностью ответила смотрительница-кассир. Я иссяк в первую пятиминутку. Музей представляет из себя четыре отчасти отреставрированные комнаты и не имеет ни одного экспоната. Если не иметь в виду роскошных видов из окон (из окна во двор можно, к примеру, видеть гараж под первый «Роллс-Ройс» в Петербурге, принадлежавший отцу В.В.). На выходе перед вами непременно извинятся.

И даже этот наивный обман, объясняемый сложностями музейного финансирования, в Петербурге не раздражает. Возвращаясь по Большой Морской на Невский проспект, попадаешь на Исаакиевскую площадь, видишь Исаакиевский собор, для описания которого ещё не придумано превосходных степеней. На этой же площади, любуясь памятником Николаю I, можно вспомнить о том, что конная композиция имеет всего две точки опоры. В истории пластических искусств аналогов нет. Мариинским дворцом любоваться не хочется. Пусть им любуются депутаты.

Эмоционально с Петербургом не совладать. О нём можно говорить бесконечно долго, но, всё равно, главное останется за пределами разговора.

Русский музей и Эрмитаж вообще неловко перечислять через запятую, приравнивая к петербургским достопримечательностям. Это самостоятельные миры, привязанные к Петербургу географически.

Чем всеохватней торжество вездесущего минимализма, тем сильнее тянет к излишествам. В Петербурге особо остро ощущаешь, что к числу излишеств мы поторопились отнести многое из того, что столетиями последовательно и закономерно выстраивалось в общее понятие прекрасного. Не стоит забывать, что эти излишества необходимы.