Тема требует подхода. Подход всегда страдает известной долей субъективизма и эмоциональный крен зависит от того, кто подходит. А, кроме того, к чему подходит. Если подходит к прилавку, за которым расположилась невыспавшаяся продавщица с жидкими буклями, протравленными перекисью водорода, с врождённым пролетарским хамством – тут один подход с легко прогнозируемым результатом. А если к теме, указанной в заголовке – другой. С долей светлой и безысходной печали – если помнить, что подавляющее число тех, кто населял землю до нас – это и есть неустановленные лица. Если не иметь в виду некрополь для великих. Или Мавзолей Ленина.

Стихи на листочках, выпавших из старой книги

LVIII.
Нет, не приму подобного ученья
Бездушного тупого мудреца
И счастие в обмане отреченья:
Слепой, не знал он твоего лица!
…
Мне все слова его безсвязно-зыбки,
Как те струи, что льёт в лесу ручей:
Несчастный не видал твоей улыбки
И не слыхал, глухой, твоих речей.
Лимскбах (?). 7 сентября 1905 г.

LIX
Одни переживём с тобою час молчанья,
Душа с душою, глаза в глаза;
В твоих скользнёт улыбка пониманья,
Блеснёт в моих любви полуслеза.
Душа с душой, глаза в глаза,
Одни переживём с тобою час молчанья!
Спб. 21 сентября 1905 г.

LX
Сменила тишина вседневную тревогу
И жизни будничной печальные огни
Погасли все кругом; и мы с тобой одни,
И в мир наш чудный мир вступает понемногу.
…
И явственнее слов таинственная речь,
И недомолвок смысл понятней сокровенный.
О, верь, любимая! Наш день благословенный
Сумею в памяти ревнивой уберечь!
Спб. 27 Декабря 1905 г.

LXI
Они вчерашний помня день
И смуты злой тревогу,
На жизни новую ступень
Заносят робко ногу;
И ждут, в волненьи, благ себе
И благ стране родимой,
И вновь доверчивы к Судьбе,
К Судьбе неумолимой.
…
А мы? Страданий прошлых лет
Одно любви мгновенье
Бесповоротно свеет след
Под ласкою забвенья.
…
А завтра? Нет его для нас,
Ведь нам не слышно время,
И год, и век, и день, и час,
Нам чуждое лишь бремя.
Спб. 1905 – 1906 гг.

LXII
Меня, как тихими крылами,
Твой нежный обвевает взор
И, нам лишь внятными словами,
Наш тайный льётся разговор.
…
Вопрос влюблённый разрешая,
Влюблённый слышится ответ;
Маня, лелея, ублажая (?)
Звенит любви твоей привет.
…
Меж мной и будничной средою
Ты, светлым облаком, легла
И, непрерывной чередою,
Несутся грёзы без числа.
Спб. 10 Апреля 1906 г.

LXIII
Чаровница моя дорогая!
К изголовью забот и скорбей,
Песни радости светлой слагая
Ты склонилась красою своей.
…
Хоть и ложно, в беспечности милой,
Мир земной освещает твой взор,
Но меня с возрастающей силой,
Он влечёт из тюрьмы на простор.
…
И пускай в твоей сказке прекрасной
Безсознательный слышен обман:
Так не хочется правды напрасной,
Так пленительно сладок туман.
Спб. 29-30 Мая 1906 г.

LXIV
Меня благослови, но не движеньем важным,
Повелевающей, хоть трепетной, руки;
Не с горькою мольбой во взоре скорбно-влажном,
Исполненном тьмой (?), загадочной тоски;
Не на геройский труд в неведомые дали …
С улыбкой светлою меня благослови
На подвиг радости, во дни глухой печали;
Среди вражды глухой – на тихий час любви.
Ольхово. 17-го Июня 1906 г.

LXV
И ты со мной тогда была,
На слёзы детские глядела,
Когда казалась мне беда
Без дна, без грани, без предела.
…
Мне голос подала бы ты,
Иль показалась на мгновенье:
И вновь воскресли бы мечты,
Как дым исчезло бы смятенье!
…
Меня тебе не стало жаль?
Ты мирно слушала рыданья? –
А впрочем, что людей печаль,
Тебе, не ведавшей страданья!
…
Тебя, невинную, клеймлю
Я незаслуженным упрёком
И всё сильней тебя люблю
В своём страдании далёком.
Ольхово 19 Июня 1906 г.

Стишки написаны на качественной бумаге с золотым обрезом. В этом угадывается лёгкое противоречие. Роскошная бумага вынуждена была лечь под сбивчивую вязь слов исстрадавшегося графомана. Изящная, несформировавшаяся в формах, гризетка алела ядовитой мордашкой потенциально светской львицы, вскрывала конверты и извлекала эти роскошные (с золотым обрезом) листочки и увлажненным взором читала :

Тебя, невинную, клеймлю
Я незаслуженным упрёком
И всё сильней тебя люблю
В своём страдании далёком.

И, тем не менее, в этих строках что-то подкупает. Может быть неведомая и уже законченная перспектива мятущейся от противоречивых чувств молодой души. И время прошло и тело истлело, а какие-то крохи эмоций дожили на этих листочках с золотым обрезом и волнуют неведомой загадкой случившейся когда-то чужой жизни. И что в ней было дальше можно предположить с достаточной степенью точности, домысливая и фантазируя об очаровательных мелочах жизни, в которые укутано главное. Мелочи это важно. Они запросто меняются местами с главным и существенным, продекларированным на уровне вечных ценностей. Это как ода перекурам: паузам, которые у многих важней того, что они разбивают на отрезки и сдабривают теплотой одинокого уюта и погруженностью в необязательные размышления.

Было такое постыдное время, время торжества демократии. В сроках оно размыто и вибрирует студенистым своим телом где-то в начале 90-х годов. У каждого – свои приметы тех времен. Каждый вспоминает свое. Я вспоминаю как демократия торжествовала в библиотеках. Молодая эстонская независимость не нуждалась больше в книгах на русском языке. Библиотеки предприятий закрывались, книги разворовывались и выбрасывались, а освободившиеся площади награждались коммерческой значимостью и заселялись представителями зарождающегося капитала.

Я, по случайной и предварительной договоренности попал в бомбоубежище комбината “Балтийская Мануфактура”, где, в ожидании прискорбной судьбы гнили в картонных коробках книги разоренной библиотеки комбината. (Помнит ли сейчас хоть кто-то, что во времена тоталитаризма практически при каждом предприятии была своя библиотека, а то и две. У “Балтийской Мануфактуры” была библиотека художественной литературы и библиотека технической книги). Я отобрал несколько дореволюционных книг и с десяток добротных изданий советских времен, титульные листы которых были плотно забиты библиотечными печатями, штампами книжных коллекторов и даже частных библиотек. По ним интересно было изучать причудливую историю географических перемещений книг. Были там аккуратные круглые штампики Ленинградской Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина, квадратные владельческие печати петербургского ученого Гребенкина... По ним можно было догадаться о безуспешных попытках Советской России духовно оплодотворить метрополию. Вероятно, где-то в 40-е гг. с Эстонией делились своими фондами российские библиотеки. Оказалось, напрасно...

Обычно самое приятное происходит случайно, в последний момент. Т.е. всегда присутствует вероятность трагического несовпадения меня с вожделенным. И это тревожит. Судьба недоверчива и настороженно наблюдает и анализирует вероятность твоего права на её подарки. В данном случае она снизошла и уже на выходе одарила меня очаровательным подарком – в полуразваленном, подмокшем картонном ящике я нашел два очаровательных сборника стихотворений К.Р. Один – Стихотворения К.Р. второе издание. 1879 – 1885. С.-Петербург. Отпечатано в Государственной Типографии в 1889 году. И второй сборник – новые стихотворения К.Р., изданный там же и в том же году. Обе книжки одного формата (130х173 мм), в однотипных, очаровательных, цветных, орнаментально украшенных издательских переплетах, исполненных с бережным изяществом в стиле русского модерна. Было совершенно непонятно, как эти сборники попали по странному, казуистическому стечению обстоятельств в одну коробку с разрозненными томами собрания сочинений Ленина и вытерпели это унизительное соседство до меня. Титульные листы были девственно чистыми и ни один библиотечный размах не завершил своего полета чернильной агрессивностью библиотечного штампа на страницах сборников. И лишь на форзаце Стихотворений К.Р. с трудом читалась каллиграфически безупречная и совершенно выцветшая надпись – призрак – фантом – воспоминание: “И. Навомфинский. 1918 г. Декабрь. Сделана надпись в Ревеле 9/I – 1919 г. во время переживания невзгод и бед народных”. И собственно об этой надписи я и рассказываю. О человеческом всхлипе. Об усталом выдохе и конкретной скорби, из которой сложился единый и уже обезличенный вздох страны, зафиксированный фразой, фактом, отошедшим прошлым, страницей истории. Бесстрастная история бессильна лишь вот перед таким скромным фактом фиксированного чувства, и потому каждый раз, открывая томик стихов К.Р. душа вторит этому вздоху. Светло и торжественно сопереживается и свежесть печали без особого напряжения переживает время. Вот только чернила сильно выцвели... И неведомый, неустановленный Навомфинский продолжает, преследует собственную судьбу в соответствии с неявной, невыраженной логикой бытия, о котором мы знаем слишком мало, и которое самонадеянно наделяем приметами бытия земного. Обезоруживающей ясностью умершей действительности. Это опасное сближение с прошлым. Оно происходит в тончайшей и незащищенной области духовного и эмоционального совпадения и сам на время перерождаешься в тень неустановленного лица. Потому что трудно не совпасть в духовном послесловии к прочитанному:

- Вы помните ль? Однажды, в дни былые
К пруду мы с Вами в полдень забрели:
В воде играли рыбки золотые,
И белые кувшинчики цвели.
...........
И, предвкушая будущие муки,
Душа, робея, торопилась жить,
Чтоб близость неминуемой разлуки,
Хоть на одно мгновенье удалить.
Январь 1919 года.

А завершаю этот неказистый очерк той самой надписью: “И. Навомфинский. 1918 г. Декабрь. Сделана надпись в Ревеле 9/I – 1919 г. во время переживания невзгод и бед народных”.