Хочется иногда раздвоиться: одному, как бы освобожденному, отойти в сторону и посмотреть на второго, оставшегося на месте с прежним грузом привычек. Пусть первый, глядя на второго, поймет, к чему мы привыкли. Уже привыкли, что суть нынешнего общения — на уровне подсознания, намеков, подмигиваний, изредка полушепота, залитых сластью речей. Слова отключены от собственного содержания и, как рядовые строители, вровень со знаками препинания участвуют в формировании фраз различного эмоционального накала. Например, живешь в обществе, которое называют свободным, а начинаешь спрашивать, где тут свобода, все бессильно разводят руками. В крайнем случае, кое-кто показывает в сторону непотребных мест — мол, там это слово в полной гармонии с его содержанием.
Привыкли мы и к тому, что кто-то определяет твои потребности и способы их удовлетворения: скажем, необходимое тебе количество конкретной родины и твоих родных в единицу времени, например, в год. Казалось бы, дело твое, чуть ли не интимное — родина все-таки, а определяют без тебя, простым большинством чужих голосов. И понимаешь, что свобода с истинным содержанием существует до того места, где упираешься лбом в государство — скажем, в хвост очереди за разовым проездным или временным видом на самого себя, в пограничный кордон с генеральным шмоном нижнего белья. Привыкли мы и к нарастающему чувству печали от созерцания увеличивающегося разлома в отношениях с Россией — летят в него места для рукопожатий, стыки культур с разнообразными культурными обменами и их плодотворными результатами. И вкрадывается пропорционально возникающим препятствием ностальгия — классическое чувство, познаваемое немного через литературу, немного через фольклор, а теперь уже собственным опытом. Оказывается, все прозаичней и сложней: лишь слегка это чувство связано с географией, и его не разрешить преодолением границы и припаданием к родной земле — как правило, исполнившееся желание обескураживает своей прозаичностью. Ностальгия — это больше тоска по утрачиваемому, необъяснимому в деталях ввиду беспредельности, но конкретному в обобщении — тоска по уходящей культуре. Увеличением собственных привязанностей уходящее можно возвращать. Это процесс личный, а потому любому доступный.
Возвращать уходящее лучше возле книг, желательно старых. Их возраст сводит в точку сегодняшнего дня пережитое ими время. Достойному изданию оно придает легкий флер благородства — подобно патине на антикварной меди. Из таких книг, счастливо соединивших в себе великолепную форму с разумным содержанием, издание Общины Св. Евгении 1913 года «Петербург», составленное В.Курбатовым, блестящим знатоком архитектуры и химиком по образованию и профессии. Наверное, страсть к обретению уходящего была в нем выше привязанности к химии. В совершенном равновесии с текстом серия ксилографий А.Остроумовой-Лебедевой с видами Петербурга, воспроизведенных в книге прямо с гравированных досок под неустанным наблюдением самой Анны Петровны. Гравюры лаконичны и исчерпывающи в характеристике Петербурга, и потому, пройдя долгий путь повторов, уже просто в виде иллюстраций к другим изданиям, они стали классикой пейзажной ксилографии. Книга дышит очарованием небольшого фрагмента времени, которое было наполнено высочайшей эстетикой мировосприятия круга «Мира Искусства». Этот небольшой фрагмент времени свободно помещается и в сегодняшнем дне по причине его обособленности от любого времени. Книга в легкомысленном окружении других изданий Общины Св. Евгении — это открытки, многие из которых ввиду техники воспроизведения являются оригинальными оттисками, а стало быть, имеют все права называться графическими произведениями. На них имена художников того же «Мира Искусства» — цветные ксилографии А.Остроумовой-Лебедевой, литографии М.Добужинского, И.Билибина, Л.Бакста. Попыткой к обретению уходящего стало издание великолепных журналов, самый достойный из которых «Старые годы», он печатался подлинными елизаветинскими шрифтами. Пусть эта деталь станет последней в теме обретения утрачиваемого.
А еще хочется заметить — все течет в одну сторону, все меняется — в другую. В какую — неведомо, у каждого по-разному: кто-то обретает печали, кто-то — радости. Лучше второе.
