Любопытство — порок невинный. Любопытно знать, чем живёт творческая Москва. Какие интеллектуальные импульсы, помимо телевизионных, она посылает в безбрежную провинцию. Именно любопытство и ностальгическое желание припасть к духовно близкому, русскому искусству неизменно влечёт в художественную галерею при Российском посольстве.

Там сейчас открыта выставка произведений московского художника Владимира Наседкина. В экспозиции представлена графика больших и малых форм, исполненная в принципах абстрактного и геометрического минимализма. Кроме того, можно увидеть большеформатные фотографии, исполненные художником на Тибете, где он побывал не так давно.

Особенности экзотичных мест с легендарными монастырями, далай-ламами и величайшими вершинами Наседкин отобразил так, как и положено художнику, по-своему. Геометрия глубоких теней от архитектурных и других неподвижных форм фрагментарно покрывает каменистую и тоже неподвижную (не знаю, важно ли это) землю. При известной доле фантазии в фактуре отображённой земли можно увидеть подобие аэрофотосъёмки, и тогда блуждающий смысл обретает конкретную форму чего-то значительного и мистического, что так хорошо соотносится в нашем сознании с Тибетом. При этом чем-то внеземным и фантастическим выглядят тени, распластавшиеся на воображаемом ландшафте. Но грандиозные фантазии в конце концов приземляются на землю, которая под ногами и которая была снята камерой Наседкина.

Тщательность разглядывания и сопутствующего анализа чуть было не привела к обретению личного понимания передовых принципов минимализма. Все грандиозное легко переосмысливается в лаконичных формах минимального искусства и трансформируется в предельные лаконизмы. Тибет, прочувствованный мастером как каменистая фактура того, что под ногами, несложно обрести каждому из нас по месту жительства. И это не обязательно должен быть Тибет, а мы, соответственно, не должны быть непальцами.

Впрочем, все, наверное, не так. Любые домыслы человека, созерцающего искусство, перенасыщены субъективизмом. Который, как известно, у каждого по-своему перекошен и изуродован устоявшимися пристрастиями, а также точками зрения, смысл которых отчасти в том, чтобы их не разделять.

Поэтому можно предположить, что высказанный мастером минимум, по поводу разнообразных окрестных максимумов наверняка имеет другой, сакральный смысл. Для прояснения его минималистической позиции можно ознакомиться с комментарием безымянного искусствоведа прямо в галерее. В комментарии, к примеру, на хорошем русском языке, с редкой прозрачностью смысла, просто и внятно написано: «Платоновские эйдосы и дискретные атомы Демокрита, помноженные на традиции пифагорейства, явно формируют генезис аскетических алфавитов Владимира Наседкина, интегрируя в себе европейские корни универсальных коммуникаций». И так далее. На двух страницах убористого текста.

Попутно отметим некое логическое несоответствие между аскетизмом изобразительного языка и обилием слов, поясняющих упомянутый аскетизм. Впрочем, это грех искусствоведов, а не художников. Пикассо, спустя много лет после появления первых кубистических композиций, не мог надивиться на обилие расплодившихся искусствоведческих монографий, посвящённых зарождению, развитию и теоретическому обоснованию кубизма. Это к примеру.

Не стоит забывать, как непросто сказать своё слово в искусстве. Тем более, новое слово. Пытаясь сказать своё и новое, многие упускают из виду известную истину. Новое — это хорошо забытое старое. Другими словами, старое — это то, что постоянно пытаются выдавать за новое. Если расширить и углубить эту мысль, то можно с удивлением обнаружить, что любое старое, будучи в своё отжившее время новым, было хорошо забытым ещё более старым, которое в свою очередь... Ну и так далее. Вот и получается, что мы в своей жажде новизны вынуждены бесконечно повторяться. И упёршись в скромные возможности изобразительных средств условно-современных течений искусства, однообразно перепеваем конструктивизм, лучизм, супрематизм, ташизм, концептуализм, минимализм и множество других разновидностей постмодернизма, отбунтовавших в «цивилизованном мире» в далёкие шестидесятые.

«Искусству минимализма чужды аналитические построения, — пишет сам художник в монографии, посвящённой его же искусству. — Его путь от сложности к простоте — сказать не как можно больше, но как можно меньше. Стремление воплотить истину одним ударом кисти, в одной линии». Логика подсказывает дальнейший путь развития минимализма — к точке. «Точка, — как определено в пособии по геометрии XVIII столетия, — есть предел линией, или знак самый нечувствительнейший». Но и её хватит для того, чтобы напрячь и украсить обнажённую белизну листа выразительным итогом ещё одного течения в современном искусстве.