Париж, который всегда праздник

Праздник, который всегда с тобой.

Эрнест Хемингуэй.

О Париже сказано всё. Или почти всё. Если кажется, что о чём-то ещё не сказали и ты первый обратил на это внимание, то это значит, что просто не попался в руки источник, где об этом написано с исчерпывающей полнотой.

Поэтому понятно, почему интерес к человеку, вернувшемуся из российской глубинки, скажем, из заштатного Торопца, затерявшегося на беспредельных просторах Тверской губернии, более значителен, чем к человеку, вернувшемуся из Парижа. Про Париж пишут все и постоянно. Про Торопец не пишут ничего, кроме того, что написал о нём в 16 веке случившийся там с оказией любознательный заморский купец. По идее, в этом кроется пока ещё неосознанная истина, где русскому человеку быть уместней, которая, хочется верить, в ближайшее время будет осознана. А пока люди едут в Париж. Чтобы совместить, в конце концов, наши представления о нём с действительностью.

Каждому — свой Париж

Закономерности нашего мировоззрения складываются из бездны случайностей. Причём, с каждой, отдельно взятой, душой случаются свои случайности. Потому и нет двух похожих взглядов на действительность. В данном случае обсуждаемая действительность, это случившийся в моей жизни Париж.

У каждого он свой. Что-то всплывает из предыдущей жизни, замусоренной, помимо всего прочего, случайным набором представлений о парижской жизни и её изящной роскоши с кардиналами, многочисленными Генрихами, Марией Антуанеттой, Собором Парижской Богоматери, семейством Дюма, многообразной творческой богемой на Монпарнасе и на Монмартре, с кафе “Куполь” и “Ротонда”, с двусмысленным бульваром Распай и бесконечным подобным прочим. Для наведения порядка в хаосе сознания следует использовать утомительную, как затянувшееся предвкушение, дорогу от Таллина до Парижа и нудный въезд в него - к вечеру Париж закупорен автомобильными пробками шоссейных дорог. Эффект долгого ожидания примерно одинаков везде и не зависит от географического положения ожидающего. Поэтому на эффектный росчерк двухэтажного скоростного экспресса TGV, летящего на закатном горизонте в сторону Лиона реагируешь притуплённым воображением как на электричку в сторону Палдиски. Успокаивает неизбежность приближающейся цели. Прельщает зарево городских огней на горизонте.

Похвала мелочам

Это очень важно, где вы решили прожить несколько дней в Париже. Хочется ложиться, спать и пробуждаться в чём-то специфическом и неповторимом.

По всей видимости, этим качествам отвечает отель “Риц”, что на Вандомской площади, из которого уехала к своей катастрофе принцесса Диана. У этого отеля предельное количество звёздочек. Но дело не в звёздочках. Очень хороши гостиницы (в слове “гостиница” больше смысла), которые и тремя звёздочками обладают весьма условно. Желательно это скромное и недорогое пристанище выбирать в историческом центре. С волнующим видом из окна. Чтобы иметь возможность сидеть поздним вечером возле него - распахнутого, опершись на изящную кованую решётку, характерную принадлежность парижских окон (говорят, что в городе двух одинаковых решёток не найти) и смотреть на что-то такое, что раньше было доступно лишь в иллюстрациях. Может быть упомянутые кованые решётки мелочь. Изящными мелочами не стоит пренебрегать. Их уместные вариации придают жизни удивительное ощущение эстетического комфорта.

Париж любит мелочи. Они втоплены в суть города и исключительно добросовестно служат посредниками между человеком и тем, что его окружает. В гостинице, где мы жили, всё пропитано ощущением дешёвенького, но стильного модерна начала двадцатого века, сложенного из обыденного набора житейских мелочей, гармонично вписанных оправданным содержанием в достойную оболочку здания, не лишённого архитектурного стиля. Стиль неявный, поэтому его можно назвать расслабленной эклектикой. Интерьер настолько естественен и не захватан руками позднейшей стилевой чехарды, завершившейся современным, убогим минимализмом, что уместны любые допущения. Разыгравшейся фантазии можно не стыдиться. Любая фантазия предельно правдоподобна, и порой переваливает в мир реальности. Без особого напряжения можно было представить Эрнеста Хемингуэя или, скажем, Генри Миллера поднимающимися по винтовой лестнице, змеёй обвившей узкую лифтовую шахту, к себе в номер на верхний этаж. В фойе гостиницы превосходные полы, чуть ли не флорентийской мозаики, сильно стёртые ногами тысяч посетителей за многие десятки лет. Очевидно, Париж может позволить себе эту снобистскую черту; бросить под ноги гостей дорогую мозаику и не озаботиться её реставрацией. Это меня взволновало. Это напомнило удивительное чувство, которое я испытал в пору юности в Ленинграде, когда, на втором этаже лестничной клетки одного из подъездов на Кировском проспекте, я увидел заплёванный временем и пролетарским населением подъезда удивительной красоты камин, украшенный резными мраморными плитами. Камин освещался играющим цветным светом, прорывавшимся сквозь великолепный витраж, сохранившийся с дореволюционных времён в стрельчатом оконном проёме. Разница в том, что в Париже это стильное невнимание к красивым мелочам уместно.

Обыденная жизнь города протекает в ярких формах архитектуры, вплотную приблизившейся к совершенству, разнообразному в стилях и формах. Поэтому парижане вряд ли смогут понять моё доморощенное удовольствие от гостиничного номера, где, слегка потёртая, полузабытых форм мебель из натурального дерева не менялась с начала века.

Русский Париж

Так случилось в жизни, что меня мало интересовала волевая личность Наполеона - национального героя Франции. Мне, как русскому, по душе Кутузов. Если французы предпочитают вспоминать Наполеона в дни триумфа, то я, как русский человек, предпочитаю вспоминать о нём в связи со Смоленской дорогой. Или в связи с Эльбой.

Кроме того, меня интересуют растленные времена галантного века и набившие оскомину тайны французского двора только как повод для сюжетов интимных полотен Антуана Ватто или гравюр Моро-младшего.

Не думаю, что моё безразличие к заморским святыням может кого-то обидеть. Париж не монастырь. Туда можно приезжать со своим уставом. Именно благодаря этой вольности он и стал культурной столицей мира. На улицах и площадях Парижа всплывает в памяти всё читанное ранее о восхождении истории русской культуры во Франции, начиная с времён Ивана Тургенева, любившего жить в Париже рядом с Полиной Виардо, сквозь перелом веков к блистательным “Русским сезонам” и далее, к, невиданной ранее по интеллектуальной и духовной насыщенности, печальной истории русской эмиграции. Это духовно близкое дыхание Парижа ненавязчиво ломает ограниченное и буквальное представление о том, что границы “малой родины” географически строго определены. Её границы устанавливаются душой. То, что она приемлет, можно смело прирезать к территории своей жизни, ни у кого не спрашивая разрешения. Душа приемлет исполненное тёплой печалью творчество Ивана Алексеевича Бунина периода парижской эмиграции, стихи изгнанных и обездоленных поэтов разрушенного революцией “серебряного века” России, творчество многочисленных русских художников и музыкантов, составивших славу мирового искусства.

Иногда можно поступиться вкусами. Можно примириться с неуместным вторжением в стилистическое равновесие старого Парижа подвешенного к раскрашенным канализационным и прочим трубам Центра Помпиду только потому, что рядом расположен фонтан Тенгели, русским туристам известный как фонтан Стравинского. В ярко раскрашенных, кинетических фигурках легко угадываются герои “Петрушки” и “Весны священной”. Те же тёплые воспоминания о триумфе “Русских сезонов” всплывают на маленькой площади Дягилева, названной в честь гениального русского организатора и антрепренёра. Хотелось бы, чтобы в Париже были улочки или хотя бы переулки гениев балета Анны Павловой и Матильды Кшесинской, Вацлава Нижинского и Сергея Лифаря, художников и сценографов Мстислава Добужинского и Александра Бенуа, композиторов Игоря Стравинского и Сергея Рахманинова и многих других. К сожалению таких переулков нет не только в Париже. Вся надежда на человеческую память.

Эпилог к предисловию

Париж – это магическая тема. Сколько ни пиши, из предисловия всё равно не выбраться. Определённой, специфической полнотой обладает только карта города. Эта специфика ближе к точным наукам. Попытка начать говорить заканчивается мусором банальностей на каком-то этапе упомянутого предисловия. Путеводитель с высокомерным названием “Весь Париж” просто смешон в своей глуповатой самонадеянности. В нём нет и сотой доли города. И всё равно, хочется попробовать самому.

Не хочется быть банальным. Не хочется впадать в славословия и восторг, по поводу того, что завалено шелухой превосходных степеней. От фразы “увидеть Париж и умереть” становится дурно. Мешает сосредоточиться убийственная в своей универсальной глубине и абсолютной правоте мысль Шарля Нодье, которая звучит так: “Здравый смысл подсказывает, что нынче, когда эпоха человеческого гения клонится к закату, людям следует как можно больше читать и как можно меньше писать, но тщеславие сильнее здравого смысла, поэтому люди читают мало, а пишут очень много”.

Действительно, может, стоило бы ограничиться немым признанием безусловных достоинств Парижа и для воскрешения тёплых воспоминаний о нём ограничиться единоличным чтением известного романа Хемингуэя. Или Генри Миллера. Можно погрузиться в великолепные мемуары русских писателей, эмигрантов первой волны, оказавшихся по воле истории в Париже и с большой пользой для нас создавших свой город. Русский Париж.

Можно сказать, что Лувр поражает грандиозным собранием и его стоит посетить, чтобы увидеть культовые произведения всех времён и народов. Их три: “Мона Лиза”, Ника Самофракийская и Венера Милосская. При желании и наличии времени можно посмотреть и всё остальное, но не стоит забывать, что в Лувре около 400 000 экспонатов. При входе и выходе не стоит серьёзно воспринимать стеклянную пирамиду во дворе Лувра.

По-прежнему привычна для глаза и идеальна, как смотровая площадка, Эйфелева башня.

На набережной Монтебелло парижские букинисты продают книги и гравюры несколько сотен лет подряд. Ветры истории им не мешают. Это говорит об исключительных достоинствах их товара. С этой же набережной потрясающий вид через Сену на южную сторону Собора Парижской Богоматери, главной достопримечательности острова Сите.

В современном центре Дефанс, поражающем своими масштабами, наглядно виден процесс замещения жизненного пространства средой обитания.

На этом можно остановиться. Можно продолжить и снова остановиться. И всё равно не выбраться из предисловия. Потому, что за содержанием нужно ехать в Париж. Там и будет видно, что он всегда праздник и что он у каждого - свой.