Начало и итог у всех до неприличия одинаковы. Родился – помер. Так что разговор стоит вести о том, что заполняет эту, в бессмысленных повторах бытовухи нудно затянувшуюся и одновременно безумно короткую паузу. Каждый сам выбирает в каком мире ему жить. Это вопрос, который касается системы координат, в которой мы живем. И это далеко от определений, из области точных наук. Точка отсчета может быть примерно одинаковой у подавляющей части населения. Дичь и чертовщина происходит впоследствии, когда подавляющее число соотечественников мечется в двухмерностях, забывая о том, что мир трехмерен. Интуитивно пытаясь нащупать мир в глубину систематически впадая в алкогольное забвение. На самом деле – нужно в другую сторону.
В мир духовных потрясений, в теплый и добрый мир родного искусства. Не в ту липкую массу, намешанную из словесного манерничанья, болтающегося в обезличенном пространстве неопределенных ценностей, не в осатаневших от бездумного рогота залах, забитых одурманенными соотечественниками, внимающими русофобствующим юмористам, космополитичным педерастам, демонстрирующим вихляющиеся жопы под ритмичные фонограммы, не в залах с расхристанными ошметками того, что раньше было изобразительным искусством.
Есть простой способ отличить ложное от истинного. Истинное не навязывают. Это как в православии. В храм ведет дорога. Не 4-х полосная автострада, обсаженная по придорожью борделями и казино. И в храм не въезжают на “Мерседесах”. Туда приходят пешком. В храм ведет дорога, сокровенная часть которой проложена сквозь душу. Твою собственную – русскую и православную. Это нечто единое – тонкое и изысканное естество родного пейзажа, с вырастающими из истории, земли и отзывчивого сердца силуэтами православных храмов и нежный и понимающий отклик в душе.
В утверждении о том, что истинная литература, это то, что понятно и дорого любому народу – доля истины очень незначительна. Истинная литература – это национальная литература во всей глубине и ценности доступная лишь тому народу, в котором и для которого она создавалась. Потому (к примеру) ленинградскому сочинителю, со странным псевдонимом для представителя народа Израилева (Мелихов) не стоило читать “Дневник писателя” Достоевского. Он вытянул из них лишь одну раздражающую его национальный менталитет мысль о том, что Достоевский – духовный родитель мирового фашизма. На самом деле все просто. Для кого-то родное чтение – это Жаботинский и другие идеологи сионизма. А для кого-то – великая русская литература. В этом – глубокая жизнеутверждающая сила. Воинствующий (именно воинствующий) национализм пропадает тогда, когда всё (и все) расставлено по своим местам. Поэтому – пора домой. Не в смысле на самолетах, в поездах и пешком. Хотя бы в душе. Монопольным правом на Достоевского, Толстого, Пушкина, Гоголя и на многих других русских писателей владеет русский народ. В этой связи мне абсолютно безразлично, как к ним относятся бусурмане (очень емкое старорусское слово). К которым я отношусь с равнодушным уважением (не стоит недооценивать смысла этого определения. Оно не исключает сострадания). Более того, иногда охватывает чувство брезгливости при попытках ассимилировать национальную культуру в поток общемировых ценностей. Это бессмысленные попытки. Весьма показательный факт. Не существует ни одной удачной попытки импортной экранизации произведений русской классики. Получается некий нечленораздельный бред, приправленный элементами диковато-медвежьей, морозной экзотики. Идиотская экранизация “Евгения Онегина” в Голливуде.
С тем же бережным чувством нужно относиться к великой национальной литературе Валентина Распутина. Было время интеллектуальной бестолковщины, когда, бес попутал, влез в дебри диссидентских русскоязычных текстов, вляпался в хлынувшие в Россию помои Алешковского, Лимонова, Аксенова, Довлатова, Войновича, Ерофеева и другой злобствующей братии. Я сумел спастись, не прибегая к помощи психоаналитиков. Я ухватился за спасительную суть “Живи и помни”. Истины просты. Они просто зашорены лукавством плоских интеллектуальных рассуждений, которые затопили мозги обезумевших в навалившихся свободах обывателей. Претенциозными текстами, ожидающими своего Букера или Сороса, завалена прозрачная суть красивых и вечных истин. Обидно, что приходится напоминать гражданам в недавнем прошлом самой читающей страны в мире, о простой сути ценностей. Ценности бывают вечные и преходящие.
Русским людям, жизнью которых теперь пытаются смазывать бутерброды для Ходорковского, Березовского, Абрамовича и прочих олигархов воровского толка с двойным гражданством (одно – для экономического бандитизма, второе – для схорона) незачем бегать к упомянутым психоаналитикам в поисках внутреннего лада и ремонта раздолбанного интеллекта. У него есть русская классика. Её чтение – это большая духовная работа. И все же стоит поднапрячься и прочитать “Живи и помни”. Или последнюю повесть “Дочь Ивана, мать Ивана”, опубликованную в “Нашем современнике”. Абсолютно очевидно, что национальная принадлежность определяется не тем, носителем языка (носителем – надо же!) какой нации ты являешься. Бездна подонков и отморозков дают показания на русском языке.
Русский человек определяется отношением к национальной культуре. Он, даже погрязший в атеизме, не может не чувствовать глубочайшего, засевшего в сути генетической памяти душевного потрясения и теснящего грудь волнения от созерцания русской иконописи. Некие законы изобразительной условности, обусловленные каноном, остаются таковыми для инородцев. В русской душе есть все для душевного отклика на родное. Её нужно просто совместить с глубоким миром сакральных ценностей, созданных и создающихся в безбрежном русском мире. Главное, чтобы не мешали лакированными временностями бытовухи, смещающей естественную потребность к духовному разнообразию в русло двухмерного течения жизни – от рождения к смерти, разбитого на этапы, характеризуемые сменой холодильников, машин, кухонных комбайнов, мебели и другой несущественной муры.
Стоит интимно пообщаться с самим собой и определить суть забытого и важного: своего характера, стержня и жизненных принципов.
Это не препарирование последней книги Распутина. Крепкое тело повествования, сплавленное в зримый мир невозможно разъять на части, фрагменты для отвлеченно бесстрастного стилистического или смыслового пересуда. Это неинтересно и скучно. Просто текст перетекает через сердце и душу заостряя собственную значительность блистательными, вершинными смысловыми пассажами. Это не фрагменты. Это части единства, вырывающиеся на поверхность, вспахивая одновременно нетронутую целину приснувшей в обывательщине души. (Крепкая естественная суть повествования. С выверенным историей естеством. Ладно и виртуозно пригнанной к национальной душе. С тем мастерством, с которым веками создается бытовой предмет, от которого постепенно, смыслом естественных практических потребностей сметается все лишнее, чрезмерное или неоправданное остается безукоризненно логичное, прагматичное и удобное. Из безукоризненности смысла вытекает безукоризненность формы. Как умная выверенность изящно текущей линии лодки. Или рукояти топора, просящейся в захват ладоней. Это логика простого бытия, не отравленного сословными чрезмерностями. Это не логика напудренных париков. В чрезмерной роскоши нет оправдывающего смысла. Потому так часто в истории дегенеративные шейки, носители париков, ложились на колоды под секущие удары отполированного изящества топора. Таково и соотношение литературы и на авангардный манер вихляющихся, иззмеившихся, из словесного сора сляпанных текстов, воровато вползающих в храм национальной литературы).