Гениальное ощущается без напряжения и формируется по законам, не подвластным логике. Попытки умерить гений разнообразием объяснений его обыденного происхождения приводят к отторжению этих попыток.
Самое удачное, написанное о Достоевском, не выходит за пределы его биографии и характеризуется отсутствием попыток препарирования его неведомого духа. К идеалу близки труды Игоря Волгина в скромном жанре исторических записок и хроник. Естественно воспринимается деликатная речь А.Ф.Кони в 1881 году, в которой имя Достоевского, убранное в превосходные степени, рассматривается узко специально, то есть с точки зрения юридических наук.
Подавляющее же количество написанного о Достоевском напоминает занятия хирургией на уровне стрижки и полировки ногтей. Скажем, Д.С.Мережковский, любитель войлочных тапок, стеганого халата и Парижа, своей публицистикой подтвердил известную сентенцию о том, что радость полемики с усопшим заключается в преимущественном праве на последнее слово. Его интеллектуально насыщенные труды восторгают безусловной правотой, логической изощренностью и ненавязчиво отвлекают от самого Достоевского. Результат исследования соизмерим с результатом дурного урока литературы — пропадает желание брать первоисточник в руки. Высокоодаренные натуры, Владимир Соловьев, к примеру, справедливо ощущали собственную самодостаточность и использовали феномен Достоевского для собственных философских поисков.
Во всем, написанном о Достоевском, ощущается крен в область обобщенно негативную. Редкий автор, признавая безусловно его гений в целом, не впадал в соблазн разнести его творчество поэлементно. Теперь мало кто не знает, что стилистически он небрежен, плох бездной неоправданных длиннот, неявностью и схематичностью действующих лиц, не говоря уже о главном — о философии Достоевского, лишенной стройности и гармонии. Упомянутый Мережковский истомился противоречиями его учения, которое никак не удавалось втиснуть в русло логики. Ему непонятно было, к кому Достоевский ближе, к Христу или Антихристу и что натворил он с понятием «богочеловек» и «человекобог», неприятна, как человеку образованному, излишняя страсть к России в ущерб любви к просвещенной Европе, с предсказаниями ее заката задолго до появления известного труда Шпенглера «Закат Европы» (объективно Достоевский пророк не только в своем Отечестве).
Учитывая нездоровую любовь к России нетрудно угадать, к чему еще он призывал и предтечей чего он являлся. Многолетнее невнятное шептание решительно и внятно выразил наш современник и писатель А.Мелихов — Федор Михайлович был предтечей фашизма, ибо очень много говорил о единстве. Логика простая и дорогая демократически воспитанному современнику — личность гордая и свободная от пут коллективизма — высшая ценность общества. Вот только из прошлого доносится хрестоматийный анахронизм: «Смирись, гордый человек».
Подводя итог разнобою разбросанных во времени взглядов, взятых, как принято в статистике, наугад, Достоевского можно назвать лже- и просто пророком как в целом, так и в отдельных элементах этого целого, проповедником Христа, а также Антихриста, со всей безграничной религиозной проблематикой, совестью русского народа (в кавычках и без), предтечей фашизма и антифашизма, то есть, как и подобает гению, Достоевский многомерен и неопределим. И, естественно, современен, иначе зачем тут его юбилей. Злоба дня, блуждающая в аналитических обзорах современной прессы, с абсолютным чувством предвидения угадана и объяснена в блистательных «Дневниках писателя». В них нет ни одного устаревшего очерка, и это приводит к мистическому выводу о том, что жизнь безнадежно одна. Течет не время, меняются люди на фоне одной и той же трагедии. Неподвижностью времени бог наказал нас за неспособность делать выводы и слушать своих пророков, помня при этом, что пророк — это тот, кто предсказал, а не тот, кто накаркал.
Из всех соблазнов современности самый доступный — это возможность высказывать собственное мнение. Если мнение касается самой современности, то оно, как правило, негативное, причем его масштабы прямо пропорциональны ширящемуся и углубляющемуся объему свобод.
Следуя голым фактам, Раскольников с его конфликтом, посвященным памяти им же убиенной старухи-процентщицы, безобразно жалок на фоне тяжелой, но интересной работы современного киллера. Пресса и проститутки спорят, чья работа древней. «Униженные и оскорбленные» и «бедные люди» Достоевского вызывают улыбку недоумения после программы «Новостей». Россия неведомыми путями, не подчиняющимися реальным шагам, идет к таинственной гармонии. Уже меньшая часть населения имеет возможность большую часть не пускать дальше прихожей. Да мало ли еще печальных примет времени. Падение более естественно, чем подъем. Подъем предполагает преодоление, тогда как падение, напротив, поддерживается тем, что преодолевается при подъеме. России есть на что опереться при преодолении, и Достоевский, бесспорно, важнейшая составляющая нравственной опоры. Ю.Айхенвальд писал: «Он — трагическая необходимость духа, так что каждый должен переболеть Достоевским и, если можно, его преодолеть...»
