Жизнь учит, что в безбрежном море предоставленных свобод выбирать лучше из того, что прошло проверку временем, атрибутировано, подписано, одобрено и за что проголосовали. Желательно, если не единогласно, то хотя бы подавляющим числом голосов. Вот среди такого, бесспорного и всенародно признанного, приятно что-нибудь свободно выбрать. В сказанном - никакой политической и социальной злободневности. В данном случае речь идет о вечном и прекрасном. О том, что лишено утилитарной необходимости, и судьбоносной основательности а, стало быть, с точки зрения потребления, желательно, но не обязательно.
Если бы, скажем, в Таллин привезли Нику Самофракийскую из Лувра, то, наверняка, на античную тетку с крыльями пришло бы полюбоваться все просвещенное население города. Или на Джоконду. Может быть и на черный квадрат Малевича тоже пришли бы посмотреть. Говорят ведь, если смотреть в центр квадрата более десяти минут, то открываются неведомые, супрематические глубины.
Трепетное отношение к широко и повсеместно признанным, вечным ценностям по-обывательски понятно. Если зритель, созерцая эти ценности, замирает от восторга, то замирает гарантированно не зря, потому что перед этим положено замирать и никакой эмоциональной чрезмерности в этом нет. В подобном проявлении духовного почтения человек не одинок, он восхищается в общем, легализованном и организованном, порыве просвещенного большинства.
А есть еще меньшинство. Они всегда есть – эти интеллектуально диссиденствующие лица, которые, не то что пренебрегают бесспорно вечным, а просто поостыли к творчеству безусловных гениев. Абсолютный Шишкин и общепризнанный Айвазовский, с яйцами Фаберже, не приводят в духовный экстаз. И не только потому, что их затискали в объятиях признания и любви российские олигархи, познававшие историю русской культуры по фантикам конфет “Мишки в сосновом бору” кондитерской фабрики им. Н.К.Крупской. В этом нет вины великих русских живописцев и ювелиров. Они по-прежнему, на уровне алфавита, хрестоматийно хороши и, бывая в Третьяковке, хорошо притормозить возле безоговорочно фундаментальных полотен упомянутого Шишкина или Айвазовского и сдержанно вздохнуть. Может быть они пухнут, достоинствами коммерческой кубышки от чрезмерного совершенства в сочетании с фотографической доступностью для интеллекта. Может быть. Все относительно. Пухнуть можно по разным причинам.
Теме малых величин в области большого искусства присущи все признаки невыявленной относительности. Были времена, когда упомянутая Джоконда болталась в проходных и спальнях частных домов и никому в голову не приходило, что она улыбается как-то по особенному, с какою-то таинственной придурью. Или, скажем, петербургский коллекционер Петр Петрович Семенов (впоследствии член Государственного Совета и известный путешественник с приставкой Тянь-Шанский) в середине XIX века бродил по антикварам и на свои скромные средства приобретал то, что принято теперь называть “малыми голландцами”. Это сейчас они гении, а в те времена все эти Блооты, Берхемы, Вельде, Клеве и даже Остаде числились в мастерах, создавших хоть и крепкую, но периферийную живопись и крупные собрания пренебрегали подобным антикварным хламом. Если бы не гениальный вкус и не замечательное предвидение Семенова-Тянь-Шанского, в этапной хронологии собрания голландской живописи Эрмитажа зияли бы сплошные черные дыры и эпохальные пустоты.
Одним словом не стоит слепо доверять всему тому, что общепризнанно и лежит за пределами сомнений, в области вечных ценностей. Не стоит забывать, что все вечное носит ярко выраженный временный характер. И наоборот.
Все вышесказанное так или иначе относится к судьбам и творчеству художников, в разное время и по разным причинам связавших свою жизнь с Эстонией. Превосходная выставка “Русские художники Эстонии первой половины XX века” вот уже несколько недель, без ажиотажа, с излишней скромностью, проходит в орловском замке. Благотворное отсутствие назойливо общепризнанных авторитетов в экспозиции не нарушает демократическую гармонию крепких и добротных мастеров первой половины XX столетия, временно или постоянно работавших в Эстонии. Подзабытость представленных мастеров – проблема неблагодарных потомков. И их же, потомков, возможность обогатить историю собственной культуры образцами блистательной живописи и графики.
Все представленное – стилистически разное и за этой особенностью кроется приятная возможность видеть, угадывать, домысливать, а если что-то знаешь, то и вспоминать яркую историю русского искусства эмигрантского изгнания. В первом зале поражает, исполненное официоза и чрезмерного (в духе Яковлева – Григорьева) мастерства, безукоризненное полотно Н. Калмакова “Спасательный комитет 24 февраля 1918 года”, изображающее величественно озабоченную, спасательную троицу серьезных и строго нарядных государственных мужчин в судьбоносный для Отечества момент. Полотно немного сбивает с толку, потому что вопиюще нехарактерно для творчества художника. “Картины Калмакова, как таковые, поражают своей экзотичностью, яркостью, какою-то затаенностью замысла, тоскою по прекрасному, по какой-то далекой, несбыточной красоте, пышной и пряной. Если принять за достоверное, что все свои произведения – образы, художник сначала видит в дремотном состоянии, то понятной становится их буйная фантастика, их несоответствие случайным образам реальной жизни”. Так писала Анастасия Чеботаревская в “Солнце России” по случаю открытия персональной выставки Н.К.Калмакова 1 марта 1913 года в зале Поощрения Художеств. Понятно, что представленное полотно создавалось не в дремотном состоянии и нет в нем тоски по прекрасному, тем более затаенности замысла по несбыточной красоте. Пышной и пряной. Духовно осмысленный комментарий Чеботаревской относится к другому Калмакову, автору мистических полотен, сказочно-потустороннему графику и блистательному сценографу, работавшему над постановками пьес А.Андреева (“Черные маски”, “Анатема”), Ф.Сологуба (“Ночные пляски”), О.Уайльда (“Саломея”) и др. Но в любом случае это интересно – неизвестный Калмаков. Хотелось бы теперь увидеть и известного.
Как правило, художники – люди аполитичные. Хорошо оплачиваемое, легкое политическое расшаркивание понятно, объяснимо и простительно.
Беспечно аполитичен был М.В.Рундальцов, превосходный художник, виртуозный офортист, один из лучших учеников В.В.Матэ. Он один из последних художников, запечатлевших в графической серии царскую семью, и один из тех, кто породил мощный, неохватный и безумно надоевший поток ленинианы. Из трех работ, представленных на выставке, лучшая - очаровательный, блистательно исполненный сангиной и пастелью, портрет Анны Иваск, урожденной Фроловой, жены великого Удо Георгиевича Иваска – библиографа, экслибрисиста, собирателя и талантливого художника, создавшего свыше тридцати экслибрисов и множество изысканных орнаментальных и виньеточных композиций. Его работы были бы очень уместны на выставке.
Традиционно, обстоятельно и неторопливо творчество благополучно перекочевавшего в 20-е годы из легендарных времен передвижничества А.Д.Кайгородова и последователей русской реалистической традиции А.Егорова и С.Г.Недлера.
Ученик И. Е.Репина Андрей Егоров в последнее время обрел чрезмерную популярность в области, которую, с некоторой натяжкой, можно назвать местным арт-рынком. Возможно в силу чрезмерной визуальной доступности. Превышает разумные пределы количество проданных местными коммерческими галереями зимних пейзажей с разнообразно однообразными понурыми лошаденками, волочащими за собой простенькие розвальни. Спрос на этот чувственный и ностальгический сюжет, со стороны представителей молодого русского бизнеса в современной Эстонии, вызвал живой отклик у сомнительных последователей Егорова. Подлинного, безукоризненно мастерского Егорова можно видеть в экспозиции выставки.
Хороши мирискусснические, с элементами алых пролетарских агиток, стилизации Сергея Сластникова. Приятны и красивы виртуозно дробные, колористически безупречные композиции А.Гринева, склоняющие к процессу неторопливого разглядывания. За пределами выставки остался Гринев – превосходный иллюстратор. К числу бесспорных творческих удач, помимо упомянутых в каталоге превосходных обложек к сборникам стихов Игоря-Северянина, можно отнести его работы для берлинских издательств. Мою библиотеку украшает изысканно оформленное и тщательно проиллюстрированное А.Гриневым издание “Путешествий…” Ф. Нансена (Издательство З.И.Гржебина. 1923 год).
Естественная особенность хорошей живописи заключается в бессмысленности любого комментария к ней. Перечисление достоинств представленных работ, так же как и выискивание недостатков вызывает вполне естественное чувство раздражения. Можно лишь клятвенно заявить, что выставка “Русские художники Эстонии” достойна самого пристального внимания. И этим ограничиться.
Выставка вызывает приятное ощущение гармонии миролюбивых взаимоотношений представленных стилей, направлений и течений, хорошо сбалансированных в качественном и количественном составе представленных работ. В этом бесспорная заслуга устроителей выставки и, прежде всего, ее куратора, замечательного художника и прекрасного знатока изобразительного искусства Николая Ивановича Кормашова.
Бесспорным признанием культурной значимости выставки - приезд известного русского искусствоведа, реставратора, публициста, человека с безукоризненным вкусом и абсолютной интуицией, академика Российской Академии естественных наук Савелия Васильевича Ямщикова. Его приезд символичен и закономерен. Исследователь и первооткрыватель памятников русской провинциальной живописи глубоко убежден в том, что суть российской культуры рождается, живет, возрождается в стороне от шумных туристических маршрутов, на просторах неторопливой и фундаментальной русской провинции.
Спустя несколько дней, после открытия выставки, в одном из залов орловского замка состоялась встреча с Ямщиковым. О чем бы ни спрашивали присутствовавшие на встрече, речь шла, прежде всего, о культуре, о ее доле в ценностях современного мира, о ее влиянии на качество этих ценностей. В частной беседе Савелий Васильевич сказал: - В области истинно прекрасного нет второстепенного, несущественного и проходного. Важно все. История русской культуры создается и накапливается, в том числе, и здесь в Эстонии, подобными выставками – напоминаниями о том, чем можно гордиться, что необходимо изучать и что можно любить. А, кроме того, развивать и обогащать.
А. Борисов.
