Посвящается всем прошлым, настоящим и будущим нац.меньшинским съездам, конгрессам, форумам, маевкам, круглым столам, квадратным табуреткам и прочим симпозиумам имевшим, имеющим и предполагающим иметь в повестках дня разнообразные формы поиска самоидентификации, отстаивания, защиты, приумножения, торжества, обретения приемлемых форм, взращивания, пестования, сохранения, вплоть до омузеивания и пропорционального представительства.

В наших умственно приболоченных местах часто поднимает, образно выражаясь, озадаченную голову один и тот же интерес.

“Русские, - как бы носится в насморке нашего февральского прибалтийского воздуха, - кто они?”. В смысле, не вообще русские, а специфически местные. Просто ли они русские, или с какими-то этнографическими особенностями, обретенными в процессе европейского осмысления чего ни попадя из всего подряд, характерно местного и в других местах неповторимого.

И как и где увидеть эти изменения? Имеют ли они визуальные признаки, отпечатавшиеся как бы благоприобретенными и тематически уместными элементами, как на чистом, так и на испещренном морщинами челе. А если незримо для пытливого, но не вооруженного глаза, то м.б. в манере поведения?

В смысле, что не ссыт в подворотнях культуроопределяющих для данной местности архи- и просто памятников.

Или ласкает просвещенный взгляд своей по-европейски подиумной, раскованной походкой и жестикуляцией, как зеркалом правильно воспитанной души.

Мало ли национально специфических признаков, для выделения из толпы и последующего пристального изучения степени русскости местных русских. Не появились ли, в процессе длительного и одностороннего взаимообогащения, некоторых элементов эстонскости в их русскости. А если, скажем, они буряты из местного русскоязычного пространства, то не помешает ли их русскость на фоне врожденного, в десятом поколении, бурятства, да еще – не дай Бог! - с элементами тувизма или скажем башкортостанизма, впитать что-нибудь первостепенное, определяюще-подавляющее из сокровищницы коренного эстонизма.

Сами носители этой, с позволения сказать, русско-эстонской национальной недосказанности часто подливают всяких эмоциональных прикрас в это вялотлеющее вопросительное пространство.

Многие, вернувшиеся из России, часто говорят: “Господи! Как они там живут?”, как бы встряхивая с себя вместе с пылью дальних странствий специфические признаки исторической родины. Естественно с хорошо видным местечковым высокомерием.

Т.е. многие предпочитают слегка отличаться. В общем и целом – да, но в деталях – нет. Т.е. хоть и русский, но эстонский.

А еще можно быть русскоговорящими эстоноземельцами.

Или русскоязычными русскоговорящими. Многие увидят в этом образец тавтологии и напрасно. Язычные не всегда говорящие. И наоборот.

Если пообозревать по периметру нашей исторической родины, а также в национальных ее полу-, само- и просто образованиях, то захлебнешься пересчитывать всех этих киргизских и прочих казахско- белорусских, бурято-татарских, а также якуто-чукотских русских... С разнообразными национальными оттенками, которые Бог послал вместе с народами, от которых приходится духовно и краеведчески обогащаться и одухотворяться, а порою и защищаться.

А именно; хочется чего-то универсального в деле самоидентификации и заполнения духовных(1) простраций и пр. лакун, оставленных бессистемным, перестроечным образованием.

Этому плохо определимому, хаотичному обилию кое-как сформулированных национальных самоидентификаций, самоощущений, самоотдач и самопоеданий хорошо бы придать какую-нибудь структурную красоту математически точного расчета, логической объективности и эмоциональной умеренности.

Если все перечисленные признаки сосредоточить в пределах одного идеологически беспристрастного тела, то получится НОСИТЕЛЬ РУССКИХ СОЦИОКУЛЬТУРНЫХ КОДОВ, ГОВОРЯЩИЙ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ.

В этом, несколько массивном определении скособоченного соотечественника налицо конструктивность, трансформерность (от слова “трансформер”) и удобство в использовании.

Если носитель, то значит одеватель и раздеватель. А иначе никак. Невозможно носить не одетое. Или выбросить не раздетое, если пообветшало, или не вписывается в тренд. Или, если в этом сезоне модно голубое, с колористическими вкраплениями радужного веселья...

Можно поменять код, но оставить русский язык. Чтоб было чем сформулировать, если вдруг зароятся русскоязычные мысли.

Выбор сочетаний национальных кодов, с элегантной наблюдательной отстраненностью их носителей, позволяет быть раскованным и свободным. Легко менять смыслы на их противоположности.

И, что самое главное, игнорировать всю эту архаику, которая иной раз ломится в комфортные формы беспечного проживания какими-нибудь голосами предков, национальной культурой, сакральными истинами, исторической памятью или напоминаниями о долге перед родиной. Матерью.

Что касается меня, многословного, то, хочу скромно заметить, что попытками национальной самоидентификации, идеологического окраса не мучаюсь, потому что русский. Без оттенков. Чего надо храню, а чего не надо не храню. Если другим тоже не надо, то выбрасываю. Неказисто, но удобно. Чего и прочим русским желаю. Это удобно.

P.S. Понятие: “носитель русских социокультурных кодов, говорящий на русском языке”, я позаимствовал из спецкоровской заметки Копылкова в рубрике “Мнения” на сайте “Вечерка” (18.02.2016). Заметка называется “Жириновский – позор России и русских”.

Будучи носителем русских социо-культурных кодов Копылков указал русским на то, что Жириновский – позор России и русских. После чего наверняка многим русским стало стыдно, они захотели перейти в то место, где пребывает Копылков и вместе с ним поносить полюбившиеся социокультурные коды... А Жириновский, наверняка, три дня потел, плакал и каялся.

(Попутно заметим, что означенная заметка примечательна еще и тем, что там описан любопытный анатомический феномен: “Глаза от такого вопроса у Яны Тоом вылезли на лоб”. Неужели правда?).

(1) Духовный – устаревш. У прогрессивно мыслящих смысл слова вызывает непредсказуемые аллергические реакции, проявляющиеся в формах повышенного слюноотделения, припухлостью надбровных дуг, сыпью на коже, выпадением волос и интенсивными формами свиной почесухи.