История – это бесконечное и унылое повторение одного и того же. Желание быть оригинальным бессмысленно. Всё давно уже сказано и прочувствовано. “Здравый смысл подсказывает, что нынче, когда эпоха человеческого гения клонится к закату, людям следует как можно больше читать и как можно меньше писать, но тщеславие сильнее здравого смысла, поэтому люди читают мало, а пишут очень много”, - высказался лет двести назад Шарль Нодье, а уж он-то знал толк в писанине. Во-первых, противореча себе, сам грешил литературными упражнениями, а, во-вторых, был знатным библиофилом. Обладая обширной библиотекой трудно не знать хоть что-то об истине, в которой, как известно, помимо печали, много других, более привлекательных сторон.
Поэтому хочется сосредоточить своё внимание на книгах. Казалось бы всю жизнь с ней, а поэлементно признаться ей в любви мало кто сможет. Редкий специалист толково объяснит, где у неё форзац, фронтиспис, шмуцтитул, что такое сплошная пагинация, конволют и так далее. Поэтому, в соответствии с рекомендациями М. Горького, книгу принято любить убого и коряво – только как источник знаний. Спросите любого школьника и он вам ответит, что более идиотской любви не сыщешь.
Напрасно мы ищем запредельное за пределом. За той чертой, которая отделяет понятное от таинственного. Неоднократно сказано; удивительное – рядом. Старое кресло хранит память о прежних хозяевах не только просиженной и потёртой обивкой и сколотыми деталями резных ножек. Эта память сложнее и многослойнее. Многие, особо впечатлительные, склонны видеть в старых креслах осанку прежних хозяев. Не исключено, что они – незримо-астральные - по-прежнему там сидят и влияют на искривление вашего позвоночника.
О книгах и говорить нечего. Библиофилы, вызывая удивление окружающих, любят часами стоять лицом к книжным полкам и спиной к несистематизированному хаосу действительности. Это не просто тихое созерцание. Это проникновенное и душевное взаимодействие с тем, чем переполнены старые книги. В них то, что остаётся от человека после смерти. Поэтому на книги не только приятно смотреть и держать их в руках, получая наслаждение от их эстетически содержательной формы. Их хочется читать и воскрешать в памяти подзабытое и полуутраченное. С пользой для себя и окружающих.
Незаслуженно забытым можно считать факт пребывания в Эстонии Осипа Ивановича Сенковского. В длинном перечне личностей круга Пушкина, упомянутых в связи с его 200-летием, его фамилию не вспомнили. Напрасно. На хрестоматийной гравюре Галактионова, напечатанной в смирдинском альманахе “Новоселье”, недалеко от Пушкина, беседующего с Жуковским, изображён Осип Иванович.
О его занятной судьбе можно прочитать в очаровательной книге карманного формата, которая хороша уже тем, что её приятно доставать с книжной полки; до того уютно она ложится в руку. Книга с любовью наряжена в переплёт, кожа на котором более уместна, чем на самих животных - да простят меня активисты из общества их защиты за негуманное высказывание. Упомянутая книга – это воспоминания Аделаиды Александровны Сенковской о своём муже, написанные в жанре чрезвычайно сентиментального неумеренного романтизма и изданные в Санкт-Петербурге в 1858 году.
“Его не стало!”- начинает безутешная вдова свои записки. Сенковский умер незадолго до издания посмертных записок о нём. Именно в 1858 году.
Он был писателем, журналистом и востоковедом, человеком основательным и капитальным во всех своих занятиях. Как востоковед он путешествовал по Ближнему Востоку и Африке, знал немыслимое количество восточных языков, был членом-корреспондентом Российской Академии Наук, профессором Петербургского университета (с 1822 по 1847 год) и автором большого количества научных трудов по истории, этнографии и филологии мусульманского Востока, причём написанных им на польском и французском языках. Как журналист Сенковский на протяжении 22 лет был редактором, издателем и автором популярного журнала “Библиотека для чтения” (в котором, между прочим, печатались стихи Пушкина). Наконец он был талантливым беллетристом, имел оригинальный псевдоним “Барон Брамбеус” и написал большое количество “восточных”, светских, бытовых и сатирических повестей, попутно заслужив звание родоначальника научно-философского жанра в литературе. Было ещё много мелочей, которые воспринимаются достаточно скромно на фоне перечисленных грандиозных талантов. К примеру, на досуге, который неизвестно откуда брался, он вёл “Листок Барона Брамбеуса” в “Сыне Отечества”, занимался усовершенствованием музыкальных инструментов и принимал участие в создании какого-то клавиоркестра.
А кроме того, Осип Иванович был дважды женат, причём первый раз незначительно - по сроку и по чувству. Основательно - по любви и навсегда - Барон Брамбеус женился второй раз.
Женитьба – это у кого как. Для кого-то это не бог весть какое событие. Ну есть жена и есть. Эка невидаль. Зато для другого наличие жены - факт весьма примечательный и многоопределяющий. У Аделаиды Сенковской (в девичестве Раль) отец был бароном и придворным банкиром Александра I. Изящное происхождение женщины, чрезмерно счастливое детство, врождённая тяга к богеме и артистизм души дорогого стоят. Причём в буквальном смысле. Об этом не должны забывать мужчины, выбирающие себе подругу жизни. Это недостатки ничего не стоят, а достоинства всегда в цене. Причём на определённые достоинства существуют определённые расценки.
В Аделаиде достоинств было много. Она была хороша собой, говорила на нескольких европейских языках, прекрасно музицировала и постоянно тянулась к знаниям. Впоследствии, после женитьбы, даже обострённые чувственные приступы не мешали этой тяге: “К ласкам самым нежным, к выражениям любви самым страстным, примешивались полные курсы истории, астрономии, химии, физики и естественной истории”. Это наше смещённое цивилизацией и вседозволенностью мировоззрение воспринимает подобные откровения как своеобразную форму сексуального отклонения. А наши предки умели ценить время. Какой смысл заниматься любовью молча?
Осип Иванович был выходцем из старинной польской шляхетской семьи и обладал врождённым гипертрофированным самолюбием. Самолюбие требовало от него быть лучшим среди первых. Кроме того, перечисленные ранее достоинства жены необходимо было публично демонстрировать. Всё это существенно влияло на работоспособность Сенковского. Он успевал зарабатывать столько, сколько жена едва успевала тратить. Поэтому у них был приличный дом, где не стыдно было принимать по средам, четвергам и субботам (в разное время и на разных квартирах - по-разному) местных и заезжих знаменитостей. У них любил бывать божественный Карл Брюллов, мастера изысканных акварельных портретов Пётр и Павел Соколовы, вице-президент Академии художеств Фёдор Толстой и армия всевозможных музыкантов, из которых, в качестве примера, можно упомянуть Ференца Листа.
В отделе редкой книги хранится светский альбом Аделаиды Сенковской, в котором память о роскоши светских вечеров в доме Барона Брамбеуса запечатлена в автографах и рисунках тех, кто на них бывал. Есть там два академически совершенных рисунка выдающегося русского пейзажиста Сократа Воробьёва с видами Ревеля, исполненными с натуры. Надо сказать, что это отдельная тема - Эстония в творчестве упомянутого художника. Можно лишь вспомнить, что в экспозиции Третьяковской Галереи представлена превосходная картина “Вид на мызе Фаль гр. А. Х. Бенкендорфа близ Ревеля. 1837”. В 1838 году за эту картину Воробьёв получил свою первую золотую медаль.
А Сенковские провели на Ревельских водах два счастливых лета. “Прожив … в Ревеле, мой муж был совершенно восхищён спокойствием и прелестью жизни, которою пользовались там… Ничто не может сравниться с прелестью этих простых чудесных дней, когда мы жили как простые поселяне, избавленные хотя на время от всех фантастических нужд и необходимостей … Дешёвая, почти ничего не стоющая жизнь в Ревеле… Мы были так счастливы в Ревеле, как давно уже не бывали…”.
Что тут добавишь? Хочется, глазами русскоязычного жителя, увидеть Таллин таким, каким увидели Ревель, в 50-е годы XIX века, Сенковские.