Важно не то, кем мы являемся на самом деле. Важно то, кем мы себя чувствуем. После 1917 года разнообразие и качество русской эмиграции определялось, в числе прочего, и по способу преодоления предполагаемого (не предугадываемого) будущего. Кто-то уехал жить, кто-то, дожидаться возвращения ... В долгом ожидании свой ущерб, изматывающий душу постоянно проистекающей безнадежностью.
Игорь-Северянин не был эмигрантом. После 1918 года он упрямо называл себя дачником. Другое дело, что дачный сезон, перестав подчиняться логичной периодичности, вторящей смене времен года, длился непрерывно и так долго, что оказалось – бесконечно. Северянин умер в Таллине 20 декабря 1941 года.
Может оно и к лучшему, что он не стал парижским изгнанником и ему не пришлось переживать судьбу одного из многих, обделенных родиной, замечательных русских поэтов, столпившихся на тесном пятачке Парижа, не пришлось подчиняться правилам богемного общежития, с постоянным напряжением оправдывать значимость своего поэтического дарования в фиксированном статусе вождя эгофутуризма.
В маленькой Эстонии, если иметь в виду поэзию, было просторно. И Игорь-Северянин, по-прежнему, был первым поэтом. В захолустье очаровательного рыбацкого поселка Тойла, он продолжал по-дачному существовать: летом удил рыбу, зимой катался на лыжах, всесезонно любил Фелиссу Круут, а если ностальгическая тоска становилась нестерпимой он уходил в Пюхтицкий монастырь, где можно было вплотную, всем сердцем и душой, припасть к старой, дореволюционной России, неторопливо беседовать с проживавшей там княгиней Шаховской, вдовой эстляндского губернатора, помнившей Достоевского и Тургенева.
А можно было поехать в Тарту, городишко географически маленький, но духовно содержательный и чрезвычайно любезный для русской культуры. Прежде всего благодаря местному университету. Это здесь в разные времена и по разной нужде проживали люди, далеко не последние в русской культуре: бывали времена, когда Василий Андреевич Жуковский чуть ли не ежегодно приезжал в гостеприимный дом профессора Дерптского университета Мойера. А супруга профессора, Мария Андреевна Мойер, в девичестве Протасова и в том же девичестве – прообраз пушкинской Татьяны, пребывала в противоречивом положении племянницы и одновременно возлюбленной Жуковского. В те же времена золотого века русской поэзии поэт Языков был настолько увлечен дерптской студенческой вольницей, что вряд ли понимал, на кого приехал учиться. Потому что, в конце концов, ничего не закончил. Или Владимир Соллогуб (автор временно бессмертного “Тарантаса”), сначала восторженным студентом, мечтая о том, что впоследствии сбылось, а потом притомившимся от светской мишуры и легковесной популярности, пожилым статистом, составлявшим труд о состоянии тюремных дел в России, проживал в Дерпте... Недалеко от мызы Карлово, которой владел Фаддей Венедиктович Булгарин ...
Одним словом Тарту – это своеобразное, отечески-родственное и одухотворенное, очаровательное местечко, в котором можно было достойно состояться, не страдая комплексами провинциализма, не прибегая к помощи зачастую безосновательных и формальных столичных авторитетов.
С тартускими знакомыми Владимиром Александровским (впоследствии – Вальмаром Адамсом), Иваном Беляевым и Борисом Правдиным Северянин создал литературное общество “Раки на мели”. Достойное творческое отражение кратковременной деятельности этого общества - в блистательном поэтическом альманахе “Via Sacra”, превосходно изданном тартуским издателем и тонким ценителем прекрасного Вадимом Эдуардовичем Бергманом в 1922 году. (Именно он последовательно издавал лучшее, созданное Игорем-Северяниным в Эстонии – “Роса оранжевого часа”, “Колокола собора чувств”, “Поэты Эстонии” в изысканном оформлении одного из оригинальнейших художников-графиков русской эмиграции Александра Гринева).
В 1929 году в Тарту, преподавателем университета, поэтом и духовным соратником Северянина Борисом Правдиным был основан Цех поэтов. До начала 1933 года он был Юрьевским, затем трансформировался в Ревельский, по причине исключительно бытовой: активные члены цеха закончили тартуский университет и переехали в столицу. История цеха (названного, кстати, по аналогии с известным “Цехом поэтов” петербургских акмеистов в не столь давние, предреволюционные годы) достойна тщательного изучения. Лучшие представители – Ю.Иваск, Б.Нарциссов, Б.Вильде, Б.Правдин, Б.Новосадов (Тагго) – среди тех, кто совершенно обоснованно и достойно представляют поэзию русской эмиграции.
На заседаниях Цеха Поэтов неоднократно бывал Игорь-Северянин и, безусловно, был знаком с одним из “мастеров” Цеха – Борисом Новосадовым (Тагго), человеком скромной, интеллектуально содержательной и трагической судьбы.
Он прожил короткую, почти каноническую, по поэтическому размеру, жизнь: родился в 1907 и умер в 1945 году. Был разнообразно образован, в основном в области наук гуманитарных. В 1925 году поступил на философский факультет Тартуского университета и закончил его только в 1935 году, максимально насытив время учебы познанием философии, истории, этнографии, мифологии, истории русской и славянской литератур. Одним словом всего того, что можно было познать в стенах университета. Потом, очарованный сменовеховскими идеями, с надеждой ожидал воссоединения Эстонии с СССР. Дождался и прожил весь 1940 год, вплоть до вторжения немецких войск, с ужасом наблюдая за установлением советских порядков органами НКВД. Мало кто помнит о том, что первыми жертвами стали лучшие представители русской интеллигенции, проживавшей на территории Эстонии. До Новосадова добрались лишь в 1945 году. Он был арестован органами НКВД и умер в тюремной больнице.
Главным итогом жизни, по объективным критериям, определяемым, как известно, только временем, стало его поэтическое творчество. Он издал два сборничка стихов, скромного объема, тиража и оформления. Первый: “Шершавые вирши” в 1935 году в издательстве “Eesti Raamat”, тиражом 300 экземпляров и второй: “По следам бездомных аонид” в 1938 году, в издательстве “Русская книга”, тиражом 500 экземпляров. Об этих скромных книжках писали П.Пильский, Г.Адамович ...
Несколько публикаций, в разное время, были в таллинском альманахе “Новь” и в малозначительной местной периодике.
А еще два печальных стихотворения, посвященных памяти Игоря-Северянина, Новосадов написал на авантитуле и на оборотной стороне титульного листа очаровательного сборника стихов Игоря-Северянина “Crème des Violettes”, изданной в 1919 году тартуским издательством “Odamees”. Оба стихотворения датированы 1943 годом. Очевидно в военной кутерьме слишком долго добиралась трагическая весть о смерти поэта.
Памяти И В С
Вот и тебя, архипоэт,
Пленявший лирой милогласной,
Схватила смерть рукою властной
И вывела из тьмы сует.
Почто ненужные стенанья
Девиц печальных и старух,
Когда ласкают чуткий слух
Твои созвучные писанья...
И будет на скрижалях славы
Поэзии всея Руси
Отмечена на небеси
Твоя певучая держава.
24.12.43 Б. Новосадов.
Памяти Игоря – Северянина
Не за нашу ли за общую вину,
За пристрастие к веселому вину,
За беспечную и грешную любовь,
За волнуемую вымыслами кровь,
За дерзание и злое удальство,
За лукавое земное естество,
За томительную пряную мечту
И за нашу вековую нищету –
Проклинают нас небесные чины,
Проклинают нас правители страны,
Проклинают нас седые торгаши,
Проклинают нас ревнители души,
Ненавидят нас носители мечей
Ненавидят нас артели палачей,
Обрекает нас неумолимый рок,
На цветения, увы, недолгий срок.
V – VI 1943 Б Новосадов.
Наверное это последние стихи, посвященные памяти Игоря-Северянина, написанные поэтом, близко его знавшим и преклонявшимся перед его талантом.