Время показало, что преклонение перед идеей не гарантирует достойного места в истории, независимо от искренности преклоняющегося. Напротив, чем, к примеру, пламенней революционер, тем сильнее его будут презирать те, кому он устраивал светлое будущее. Может быть, потому, что светлое будущее через определенное время по устоявшейся традиции трансформируется в темное прошлое. Семьдесят с лишним лет мы обретали героев в одной группе отжившего населения (на явочных квартирах бомбистов, среди героев Чернышевского, в свободное от борьбы время отдыхающих на гвоздях), а они оказались в другой группе, которую пытаются теперь имитировать «новые русские». Надолго ли обретены нами новые ценности, неясно. Ясно одно, достойных героев надо искать в стороне от идеологического мордобоя, потому что существуют они в системе ценностей, недоступной борцам за временные идеи, объясняющие временные истины.
Историческая и культурная мощь Пушкина перешибает любую попытку пристегнуть его к идеологии. Иногда его действительно подташнивало от высшего света, но не настолько, чтобы он совсем не пользовался его привлекательными сторонами. В самодержавии его тоже не все устраивало, но не так сильно, чтобы самому «во глубину сибирских руд...». И не потому, что опасался за свое здоровье; к примеру, в день дуэли он, как обычно, много работал, был весел и оживлен.
Творчество Пушкина можно сравнить с творчеством алхимика с разницей в итогах: ему всегда удавался процесс превращения любого подсобного материала, вплоть до шума с улицы, в золото своей поэзии. Какое чудо он создал из Болдинской осени! Гений рождает свой мир, покоящийся на ценностях, близких к абсолютным, а оттого он дорог и понятен каждому. Наверное поэтому 100-летие со дня гибели поэта отмечалось как в большевистской Москве, так и в эмигрантском Париже. Не говоря уже о прилегающих территориях.
Пушкин и сомасштабные ему личности интересны не медными истуканами с легко угадываемым восклицанием на обмерших устах: «Здравствуй, племя...», а сутью их явной жизни в россыпи фактов, ее составляющих.
Среди тех, кто всегда привлекал внимание пушкинистов, Александра Осиповна Смирнова-Россет, выпускница Смольного института, фрейлина императорского двора, автор великолепных воспоминаний о золотом веке русской литературы и, наконец, одна из очаровательнейших женщин своего времени. Последнее ее качество достойно отражено в русской поэзии и потому его можно отнести к явлению литературному.
Непонятно, что остановило Пушкина, знавшего толк в женском очаровании, может быть «...взгляд холодный, простое сердце, ум свободный... и шутки злости самой черной», но они были просто друзьями. Других фактов исторические слухи до нас не донесли. Другие поэты были более безумны. Молодой и горячий М.Ю.Лермонтов увлекся Смирновой-Россет и скудный результат своего увлечения изложил так:
«...Без вас хочу сказать вам много,
При вас я слушать вас хочу,
Но молча вы глядите строго,
И я в смущении молчу.
Что делать?.. Речью безыскусной
Ваш ум занять мне не дано...
Все это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно...»
Лермонтова можно было понять, по возрасту ему было положено любить. Несколько забавней выглядел патриарх литературы В.А.Жуковский, через посредничество П.А.Плетнева просивший руки Александры Осиповны. В соискателях были Петр Вяземский и более серьезный по роду занятий Хомяков. Сбитый с философского толка, он писал с легким уклоном из пристойности в легко угадываемую эротику:
«О дева-роза, для чего
Мне грудь волнуешь ты
Позывной бурею страстей
Желанья и мечты..?»
Из обилия претендентов Россет выбрала честного, недалекого и богатого Николая Михайловича Смирнова и в 1832 году стала его женой. Пушкин ей не советовал и оказался прав. Несчастливый брак нередко становится причиной осуждаемых обществом внебрачных отношений. Все началось с распространенного у издерганной аристократии нездоровья нервического характера. Тогда врачи всем рекомендовали лечение гидротерапией, и Смирнова-Россет отправилась в компании с Карамзиными в Ревель на морские купания. Трехмесячное пребывание в Ревеле принесло ей много знакомств, любовно описанных в воспоминаниях, но не принесло здоровья, и в дальнейшем она предпочитала курорты заграничные. Именно в Бадене она близко познакомилась с Николаем Дмитриевичем Киселевым, человеком, сочетавшим с русским талантом взаимоисключающие качества: слезливую сентиментальность с твердостью государственного деятеля, жесткую внутреннюю дисциплину с внешней распущенностью. Для нас он интересен тем, что в 1823 году закончил курс Дерптского университета со степенью кандидата и был очень дружен с «хмельным» русским поэтом Николаем Языковым, который посвящал Киселеву стихи антигосударственного толка.
Юношеское свободомыслие Киселева последствий не имело, в дальнейшем он верно служил Государю, добившись высоких дипломатических постов.
Романтическая и красивая жизнь Смирновой-Россет с множеством привлекательных подробностей, с обилием имен незаурядных современников талантливо изложена в ее «Автобиографии». Среди вспоминаемых ею Иван Андреевич Крылов в путах преследовавших его всю жизнь парадоксов и нелепостей, Николай Васильевич Гоголь, не только терзающийся, ищущий религиозного успокоения, но и беззаботных римских времен — веселый, в малиновых панталонах и светло-голубом жилете, конечно же, Пушкин, Вяземский, Жуковский, и самые главные для автора, выделенные в отдельную главу под названием «Баденский роман», воспоминания о Киселеве.
История публикации «Автобиографии» пережила два этапа: сначала была опубликована фальсификация, автором которой была Ольга Николаевна, дочь Смирновой-Россет. Она стремилась к благородной, в собственных понятиях, цели: убрать все, что способно скомпрометировать мать, и придать ей больше влияния на процесс формирования русской словесности. В своем бестактном к исторической объективности творчестве Смирнова-дочь пользовалась парижскими архивами известного библиофила Александра Федоровича Отто-Онегина (того самого, который в 50-летний юбилей со дня гибели Пушкина пришел к престарелому Дантесу и спросил: «И все же, как вы могли?», на что тот с обидой ответил: «Так ведь он, Пушкин, мог меня убить!»).
Онегин отнесся к творчеству Ольги Николаевны очень критически, что явствует из его переписки с близким по привязанности человеком, профессором Дерптского университета Е.В.Петуховым, который, между прочим, интересен тем, что впервые в России в 1906-1907 годах читал в Дерпте курс лекций о Герцене. Их переписка любопытна множеством небольших деталей краеведческого характера. Из нее, к примеру, можно узнать об истоках традиции, расцвет которой пришелся на наши яркие годы: в 1903 году с могильной плиты М.А.Протасовой, племянницы и безнадежно-пожизненной любви В.А.Жуковского, была украдена медная доска с эпитафией. Правда, через три года ее восстановили...
Настоящие воспоминания Смирновой-Россет случайно были обнаружены в Рукописном отделении Румянцевской библиотеки. Не расстрелянные и не высланные на Запад пушкинисты разобрали, систематизировали и в 1932 году издали в издательстве «Мир» скромным четырехтысячным тиражом «Автобиографию» А.О.Смирновой-Россет.
Исторические события, судьбы русской культуры случайными путями то и дело пересекают Эстонию. Множество случайностей одного толка, как известно, может породить традицию. Хочется верить, что наличие русской культуры в Эстонии носит традиционный характер.
