Собрание сочинений известнейших русских писателей. Выпуск третий.

Избранные сочинения В.К.Тредиаковского, с его портретом, fac-simile, биографиею, с статьею об его сочинениях, изданиях, и с указателем статей о Тредиаковском, напечатанных в разных периодических и других изданиях.

Издание П.Перевлесского.
Москва. В Университетской Типографии. 1849.
CXXI, 145с., 1с.-опечатки, 1с.-реклама изд. Формат блока 120х160 мм.

На оборотной стороне тит.л. владельческий штамп зелеными чернилами прямоуг. формы (47х32 мм): “ИЗ КНИГ/ N____/ Отд______________/ А. И. ГРЕБЕНКИНА”

С одной стороны есть такая мускулистая, красномордая, новорусская мысль о том, что раритеты не читают. Ими можно гордиться, млеть от ровных рядов книг, попавших на безвременную отсидку в позолоченные интерьеры и радующих хозяина неказистой думой о том, как незримо и последовательно опухает карман. Это антиквариат растет в цене. А на том свете зареванные Айвазовский, Репин, Шишкин, Пушкин, Гоголь ... Русь уходящая.

Параллельно, из прошлого, эхом, тащится нечто подобное, скудный скулеж блеклых, всклокоченных и нищих библиофилов. Это нечто подобное облагорожено изысканным дополнением. Они говорят: Старыми книгами следует любоваться. А для работы существуют современные издания.

А с другой стороны потертая романтизмом, занюханная мечтами мысль: важно, что за издание в ваших руках, аккуратно, в пределах прямого угла, развернутое на нужной странице. Прелесть сближения, этакая мечтательная, нереальная, не воплощенная склоненность голов над одной страницей. Время скомкано и отброшено за ненадобностью. Им пользуются деловые люди, замороченные символом экономического декаданса: Время – деньги.

Мне близки эти романтики. Я и сам не прочь трепетно вздохнуть, зажмурить глаза. Отвлекшись от дел. Отряхнув пиджак, помятый осатаневшими современниками.

Описанная выше кроткая и застенчивая книжка каким-то неправедным путем, начало которого замешано в революционных временах, в требле библиотечных коллекторов, пропорола время, утратила переплет, портрет и fac-simile, проплесневела в подвалах Национальной библиотеки Эстонии, была бездумно списана и добралась, наконец, до моей библиотеки. Какая-то недоношенная, районная библиотека ее бездумно отрыгнула.

Книга обездоленная. Все дефекты технического характера. “Лисья сыпь” и легкие следы от влаги – от вражьих подвальных застенков. Утраченное – сорвано охамевшим обывателем. Ими же проштамповано, инвентаризировано и списано. А когда-то, в пределах, (по-революционному беспардонно) раздолбанной щели веков (XIX и XX ст.), петербургский филолог Гребенкин, обрел ее в каком-то предреволюционном антиквариате, в неразрезанном виде, в “слепой”, издательской обложке, сел в кресло, вооружась ножом для бумаги, и прочитал. А вторым читателем, спустя сто лет, был я. Мне осталось лишь снять бахрому бумаги, после пользования ножом для бумаги и стать вторым ее читателем. Т.е. только Гребенкин, да я.

Маститый библиофил возможно скривится. Ничего, мол, прижизненного и все прелести утрачены. Мол. На то он и библиофил, с усугублением на чрезмерность в какой-то одной теме, направлении, гипертрофированную интеллектуальную асимметричность, одним словом - фил, и маститый он – тоже на то. Масть такая. А у меня другая. (Опасайтесь, когда к вам являются из середины XIX столетия без следов тления.).

Что постигал Гребенкин, читая Тредиаковского, не могу сказать. Что ему нравилось, что нет - тоже. Эмоциональный читатель любит выражать свое отношение к постигаемому скромными знаками препинания: восклицательным, вопросительным, многоточием. Эстетствующий – неторопливым и аккуратно-бледным, графитным подчеркиванием впечатляющих фрагментов. Эти ненавязчивые и легко устранимые вторжения в пространства околотекстовые, оправданы, зачастую интересны и во многом просто красивы. Но есть типаж резко диссонирующий с разумным взаимоотношением с книгой. Это усидчиво постигающие, вгрызающиеся в суть текста, изучающие. Причем история показала и доказала, что это наиболее гибельная для цивилизации категория людей. Их одержимость, как правило, пестуется хребтовым и волевым упрямством, замешанным на неосознанной ненависти и отвращении. Это тягостное насилие вместо ненавязчивой любви, подчиняющей себе все неразрешимое, сложное и зачастую непостижимое. Т.е. занудно усидчивый, системно изучающий отличается при учебном чтении (а другого у него и не бывает) скучным сочетанием пометок, ремарок и эгоистическим выделением необходимого для запоминания или для работы. Иногда смачным подчеркиванием чем-нибудь несмываемо цветным. Изучающие - в шкале от неприятных до отвратительных. У меня есть издание “Истории государства Российского” Карамзина издательства “Север”, которое неведомый, но глубоко отвратительный предыдущий владелец в омерзительном и долгоиграющем порыве познания подчеркивал заинтересовавшие его места красной шариковой ручкой. Причем совершенно естественна такая закономерность; чем обильней подчеркивания, тем слабоумней тот, кто творит этот акт вандализма. Судя по количеству подчеркиваний в моем Карамзине прежний хозяин находился в состоянии кретинизма, несовместимого с жизнью.

Возвращаясь к Тредиаковскому могу сказать, что у Гребенкина он не вызвал никаких эмоций. Текст остался девственно чистым. Я же, аккуратно, нитеобразно – графитным карандашом, подчеркнул следующее:

В его статье “Ответ на Критику”

Не надлежало бы мне ответствовать на сочиненную против меня г. Т. критики: ибо я в ней кроме брани ничего не нашел; однако надобно ево потешить и что нибудь на то написать; что б он не подумал, что я ево так много уничтожаю, что уж и отвечать не хочу.

Не думает ли он, говорит он обо мне, чево он сам стоит, и что и каков тот, против которого он как с цепи спустил своевольную в лихости свою Музу? –Думаю.

Хулит он изъяснение грозный вал, и хвалит зыбкий вал, не знаю для чево.

Привязался он к Типографическим двум погрешностям, как будто клад нашел. Надлежало написать умнож сея, а ошибкою напечатано умнож сей, и вместо удобно напечатано удобной: как же подумать чтоб первую ошибку кто-нибудь зделать мог, кто хотя не много о Стихосложении слыхал, а другую, кто хотя несколько по Русски умеет.

Я как угорелая кошка не суюсь, а подлому изъяснению, как угорелой кошке, кроме ево сочинений, ни в какой критике места не нахожу.

На цитировании этих фрагментов можно приостановиться. Осознать прелесть и очарование процесса постижения смысла. Между формой и содержанием есть приятный зазор, в котором умещается усилие постижения. Это усилие не несет в себе признаков раздражающего насилия над сознанием. В нем приятно и комфортно располагается утраченное осознание собственного языка. Его подзабытых особенностей. Милых сердцу оборотов. Они незнакомы и знакомы. Незнакомы в слаженных оборотах изъяснения. Но знакомы в составляющих, обыденных и привычных. Т.е. русский язык с другой, редко посещаемой, стороны. Со стороны 18 века, со стороны того, что несправедливо отнесено в область архаизмов. В это периодически нужно возвращаться и стоять на сквозняках времени, вдыхая аромат вернувшегося прошлого.

Приглядевшись, вслушавшись, восхититься очаровательной несгибаемостью старой логики, не утруждающей себя бессмысленной суетой доказательств, обременительных и разрушительных споров. Не думает ли он – язвительно изгибаясь вопрошает критик, - Думаю – просто завершает претензии Тредиаковский, не сомневаясь для себя (а для кого еще?) в разгромном завершении критической претензии. Хулит он изъяснение грозный вал ... не знаю для чево. Подкупающе простодушное завершение очаровательно и естественно.

От Вольтеровых двух стихов, которыя я почти перевел и положил в трагедию Хорева, в прежестокую г. Т. вступил ярость, делает протчия восклицания, и протчия не истовствы: а дело все состоит, что в печати не в том месте поставлена запятая.

Так и осталось в истории: безвестный г. Т., вступивший в ярость, делающий прочие восклицания и прочие не истовствы да так и обмерший во времени, и умиротворяющая речь Тредиаковского, подкупающая разумной и простодушной логикой. А м.б. безлогичностью. Но наделенной той же самой приятной и неопровержимой уверенностью.