История во всем требует системы. Жизнь, не приведенная в порядок, утрачивает черты осмысленности. Ее нужно разбить на этапы, вооружить идеологией, одухотворить религией и придать логику поступательно-прогрессивного движения. Потом проанализировать, вынести оценки и вписать в учебники уроком организованного прошлого. Параллельно процессу исторического оформления эпохи, с фиксированной расстановкой одобрений и осуждений, протекает через время конкретная жизнь, которая именно сейчас насыщена реально живущими людьми, вносящими нездоровое возбуждение в попытки истории расставить все по своим местам в не остывшем социалистическом прошлом. Оценки, заряженные сгруппированными по признакам причины восклицаниями, шарахаются от идеи к идее, от смысла к его противоположности и определяют печальную картину разрывающейся в разные стороны действительности.
У человека, искушенного в простом существовании в наше, скудно говоря, непростое время, самый крутой авангард в искусстве вызывает горькую усмешку. Жизнь авангарднее. Сальвадор Дали со своим сюрреализмом вполне гармоничен в ряду художников-передвижников. Живая эпоха бродит по законам их — законов отсутствия, по логике абсурда. Физиологические усилия организма придают вес мысли. Следствия опережают причины. Пакуемая в исторические оценки социалистическая эпоха постоянно теряет придаваемую ей форму от ловких движений пакующих. Кто-то тянет за недостаток, а он цепляется за то, что цеплять не надо, чтобы не нарушить гармонию пороков недавнего прошлого.
Один знакомый рассказал, что он однажды так сильно ожидал трамвая на остановке, что через незначительное время, взрывая перед собой почву и калеча природу, к остановке приползло все трамвайное депо вместе с коллективом, а нужный трамвай так и не пришел. Врет, но красиво и с глубокой моралью. А мораль в том, что порой наши настойчивые желания могут привести к неожиданным результатам. Вот захочется лишний раз убедиться в лживости социалистического реализма, а обнаруживается нечто большее, во многом неожиданное, уравновешивающее наши идеологические прихоти объективной логикой уже совершившегося явления.
Неведомая сила ведет к гармонии равновесия, и, чтобы ее ощутить, нужно отрешиться от социального апломба, влекущего нас в последователи недодуманных теорий разнообразия свободы. «Свобода, — хорошо говорил Ф.Достоевский в "Дневнике писателя" за 1877 год, — ведет огромное большинство лишь к лакейству перед чужой мыслью, ибо страх как любит человек все то, что подается ему готовым».
Так что, не впадая в соблазн стать частью свободного, но единого целого, отойдя от массового гона социалистического реализма, включим свет в прошлом и войдем туда не для того, чтобы вытереть ноги перед очередным светлым будущим. Под ворохом бесчисленных партийных изданий и вовремя скинутых партбилетов покоится культура все-таки мало похожая на клейменый соцреализм. Убеждают книги. Их бездна, раскинутых датами рождения по пространству советских времен. Пестрый ряд названий издательств 20-30-х годов, рождавших бесподобные книги, уже полузабыт. «Алконост», «Аквилон», «Академия», «Север», «Новая Москва», «Новая деревня», «Никитинские субботники»: каждое из перечисленных наугад издательств достойно подробного и благодарного комментария.
Помянем одно из них, издательство «Академия», рожденное в Петрограде в 1922 году и славно почившее в недрах Гослитиздата в 1938 году уже в Москве, цитатой из статьи библиофила Ю.Молока, опубликованной в «Альманахе библиофила» за 1985 год: «Известно, что гравюры и литографии в изданиях "Академии", выходивших небольшими по нынешним временам тиражами (3-5-10 тысяч экземпляров), печатались прямо с досок или камней: здесь ценили и культивировали графику в материале. В этом смысле "Академия" по-своему осуществляла идеи 20-х годов о связи иллюстраций со шрифтом». Подобный консерватизм в традициях книгопечатания придает каждому изданию вид почти ручной работы, оригинального и подлинного произведения искусства. Достоинства более поздних изданий, 40-70-х годов, мы не ценим из-за их пока привычной доступности и былой легендарной дешевизны — это книги нашей жизни, а значит, как и наша жизнь, они в плену обезличенных буден. Жаль, если их истинную цену определим не мы. Так же, как и истинную цену миновавшей эпохи.
