Редактор Барон Людвиг Иванович Зедделер — Б.Л.И.З.
Сотрудники:
Петр Григорьевич Андреев — А.
Модест Иванович Богданович — М.И.Б.
Иван Петрович Боричевский — И.П.Б.
Михаил Федорович Бороздин — М.Ф.Б.
Александр Васильевич Висковатов — А.В.В.
Борис Борисович Гине — Б.Б.Г.
Николай Васильевич Елагин — Н.В.Е.
Александр Ильич Зеленый — А.И.З.
Семен Ильич Зеленый — С.И.З.
Александр Васильевич Ильин — А.В.И.
Аполлон Петрович Карабанов — А.П.К.
Густав Иванович Кизеветтер — Г.И.К.
Сергей Петрович Крашенинников — С.П.К.
Захар Федорович Леонтьевский — З.Ф.Л.
Константин Александрович Линден — К.А.Л.
Александр Васильевич Марченко — А.В.М.
Александр Иванович Михайловский-Данилевский — А.И.М.-Д.
Андрей Алексеевич Муромцов — А.А.М.
Козьма Григорьевич Орлыгин — К.Гр.О.
Петр Андреевич Поморский — П.А.П.
Виктор Михайлович Романович — В.М.Р.
Александр Иванович Савельев — А.И.С.
Николай Васильевич Савельев-Ростиславич — Н.С.-Р.
Павел Степанович Савельев — П.С.С.
Карл Карлович Штанге — К.К.Ш.
Николай Павлович Энден — Н.П.Э.
САНКТПЕТЕРБУРГ. 1846.
Часть десятая. Книжка сороковая. 481-657 сс., 1с.-сотрудники в составлении X тома, VI-оглавление X тома, приложения: 2 гравированные карты: 1. N77 План сражения при Полоцке 6го Октября. 2. План сражения при Полтаве 27 Июня/8 Июля 1709го года. Размер блока 145х227 мм. (Блок слегка обрезан при переплетных работах).
Составной переплет с ткан. корешком. Издательская, орнаментированная обложка сохранена.
Состояние: хорошее. На обложке 3 старые, погашенные, библиотечные штампы на эстонском языке.
Наверху обложки орешковыми чернилами – подносная надпись: Его Высокоблагородию Фадею Венедиктовичу Булгарину.
В одном скромном букинистическом магазинчике Таллина в далеком подпотолочном углу, которые, как правило, затягиваются паутиной, забитого никчемной макулатурой стеллажа я увидел 5 одинаковых по росту тканевых корешка. Это начало счастливого случая. Я выдирал их из окрестной макулатуры под рефрен рекламного монолога хозяина магазина: -Это очень редкие книжки… Там гравюрованные карты, которые можно вставить в рамки и продать дорого … Потому что будет красиво …
Любому библиофилу знакома интеллектуальная пульсация торгаша, вызванная желанием продать залежавшийся товар. Это были разрозненные тома Военного Энциклопедического лексикона 1846 года, превосходную сохранность которых портили бесстыдно-контрастные, смачные печати 50-х годов прошлого, социалистического, века – на орнаментированных издательских обложках. И зря они были залежавшимся товаром. По верху обложки, за пределами геометрической рамки на четырех из пяти книжек с легкой стремительностью и раскованной размашистостью, орешковыми чернилами была нанесена дарственная подпись: Его Высокоблагородию Фадею Венедиктовичу Булгарину.
Понятно, что ничего судьбоносного для эпохи и определяющего для развития национальной культуры в этом автографе нет. Не Пушкин дарил Лексикон “Видоку Фиглярину”, не Батюшков и не Боратынский. В лучшем случае книги подписал редактор Людвиг Зедделер. В худшем (который, в данном случае, ничем не отличается от лучшего) кто-то из многочисленного коллектива авторов Лексикона. А Зедделер, хоть и барон, ничего основополагающего ни в чем не сотворил и, т.о. ничем не выделялся из соратников. Разве что своей статностью (В том смысле, что наверняка статский советник). А во всем прочем, такой же добротный аристократ. А скромный дар, рядовой знак рядового внимания. И цена этого автографа не материальная (т.е. не зеленая и не деревянная) и определяется скромными возможностями его обладателя оплодотворить его воспоминаниями того, что с ним не могло произойти, предположениями и догадками, сталкивающимися с отошедшей в историю реальностью.
Своеобразная разнонаправленная импульсивность исторического процесса России вредит неторопливой, осмысленной и созидательной последовательности. Вот скажем, на определенном историческом месте, кто-то, раздраженный и неудовлетворенный воскликнул сдуру (а массы подхватили – на то они и массы): Мы старый мир разрушим до основанья, а затем ... А затем задумаются, уныло бредем на пепелище и ковыряемся в том, что осталось в культурном слое отшумевших эпох.
Это в Европе неторопливо, столетиями, из поколения в поколение с разумной справедливостью наращиваются капиталы и украшаются сопутствующими прелестями повседневного бытия. Очаровательные прелести обретая полноценную плотность эстетически достойного, закономерно выстраивающегося утрачивают черты поспешной повседневности и становятся чем-то устойчиво достойным, эстетически значимым с признаками вневременного. Частью культуры. В частности разумно выстроенными, тематически обоснованными библиотеками.
В родном отечестве скорость возникновения частных собраний определяется не скоростью постепенного накопления, а цикличностью социальных сдвигов. Россия, которую мы потеряли, это, в числе прочего, ее усадьбы, частные коллекции и, безусловно, библиотеки. Причем значимость утраченного для каждого своя. Державники ломают руки и закатывают глаза по поводу убийства царской семьи. Для людей непубличных, в суждениях степенных, с брезгливым (другого и быть не может) безразличием относящихся к политикам (ориентация которых, независимо от названия, бессмысленно неопределенная) существует одна безусловная истина – убийство духовной составляющей страны, страшней убийства императорской семьи.
В такое вот пепелище превратилась мыза Карлово - имение Ф.В.Булгарина под Тарту (Дерпт – во времена Булгарина).
Смирдин, Булгарин, Греч — соприкосновение продолжающихся судеб
К чужому нужно относиться с почтением. К своему – с любовью. Эмоции – это из области свободного выбора. Для меня возможности подобного выбора важнее свободы перемещения, высказывания, участия в чем-либо. Возможность эмоционального выбора обезволивает и лишает смысла любой тоталитаризм.
Я люблю историю. Еще больше я люблю маленькие капельки большой истории, орошающие мою жизнь.
Сидели мы как-то с приятелем в кафе “Журфикс” на Чистых Прудах. Я смешивал во рту глотки хорошего кофе с плотными душистыми затяжками хорошей сигареты и не помню какой, но с тихой умиротворяющей классикой. Т. е. было замечательно хорошо, неторопливо и, хоть и случайно (а что – не случайно?), но как-то, особенно окончательно, потому что неторопливо, не по-московски провинциально, герань бы на подоконник под лучи яркого апрельского солнца, потому что весь этот (эмоциональный) оплот чувства, сотканный из намеков на гастрономические прелести и полноценного душевного комфорта был сдобрен приятной беседой на любимую тему. Про старые книги.
- Что ж у вас, в Эстонии, может быть что-то неожиданное? Что-то спрогнозировать, где-то обоснованно ждать, спланировать появление неожиданности? – спросил приятель.
- Спрогнозированная неожиданность – бесчувственна, - ответил я. – А чувственно – это когда мой приятель чуть не умер от восторга. Даже не от восторга, а от попытки скрыть его, сглотнуть комплексную эмоцию, которая была больше его самого, поэтому наполовину влезла, сглотнулась, а наполовину торчала изо рта, а взрывная мощь этой эмоции – грамм 300 пластида. Подъезду бы – хана. Добро бы все библиофилы, а так – невинные люди. Но обошлось. Какое-то время приятеля корежило, обезволенное тело кидало на дверные косяки и на случившуюся в прихожке мебель, но, повторяю, обошлось.