Совершенно справедливо обратил наше внимание Маяковский на свойство больших предметов и явлений. Они хорошо видны с расстояния. Чтобы было видно от сих до сих... То есть, чтобы верх и низ, лево и право, упомянутого большого, влезали в пределы спокойного созерцания, без поспешного вращения глаз, задирания или опускания головы, вращения бедрами и прочих, отвлекающих от сути, телодвижений. Что же касается гениев, то, чтобы понять их фундаментальность, нужно от них отбежать подальше в несколько ином измерении. Во времени. А время, штука прямолинейная, в сторону не отбежишь, и прямолинейно тоже не сильно разгонишься, вот и получается, что от современника гению ждать нечего. Не охватить его скудному воображению всего величия рядом расположенной незаурядности. И происходят с этими избранными при жизни всякие нелепости; то с голоду опухнет, то с перепою, непризнанный, помрет. И в этом есть доля вины его простодушных современников. Нужно быть прицельней, бдительней и пристальней. Обращать внимание на всякие незначительности, повседневного характера. И суметь разгадать в скромном и проходном нечто краеугольное, составляющее суть нашей эпохи. А это возможно, если слегка абстрагироваться от привычек.
Привычка – свойство хорошее. Благодаря ей мы не охаем постоянно по одному и тому же поводу. А с другой стороны она обезоруживает, лишает нас способности к проникновенной пристальности. Мы, к примеру, перестали вдумчиво читать периодику. Пьем утренний кофе и равнодушно скользим взглядом по строкам. А зря скользим. Потому что газета – это вовсе не то, что мы думаем про неё. Это, если угодно, кладезь мысли, зеркало времени и нас с вами – всех вместе и почленно.
Я это осознал и все лучшие газетные материалы вырезаю. Для себя и потомков, чтобы они не думали о предках так, как принято думать, а чтоб думали так, как положено. Вырезанное обретает как бы новое качество. Оно, это вырезанное, покидает привычное представление о газетной статье, как о невразумительном проборматывании текста на актуальную тему и начинает нести признаки фундаментального, а иногда чего-то программного, магистрального, пульсирующего жизнью эпохи. Из таких материалов составляются сборники избранной публицистики. Вот, к примеру, не устаю перечитывать напечатанную в начале марта в газете “Вести” статью, с дерзким названием “Я - русскоязычный” и с уголовным подзаголовком “И мало никому не покажется” публициста Александра Астрова. Я решил сначала оставить эту статью за одно только слово, которое меня очаровало. Это слово с легким колористически–птицеводческим оттенком смысла -“синекуры”. Такое слово закинешь в память, помашешь головой из стороны в сторону, как погремушкой, и закисший и поношенный от долгого употребления русский язык, плесневеющий в подсознании, обретает свежесть и новое звучание. А потом я получил удовольствие и от разнообразных словосочетаний, типа: “...представлявшийся уже тогда неизбежным коллапс русских партий обусловлен их неспособностью осознать параметры того общественного поля, на котором они играют”. Смысл сказанного здесь ни при чём. Я не возражаю и не соглашаюсь. Я просто раскрываю для себя неведомые закоулки языка, который, как мне раньше казалось, я знаю. Видно заблуждался.
Это пример для разминки, но далеко не самое лучшее. Потому что лучшее – это статьи Бориса Туха. Кто его не знает? Все знают, поэтому пообвыкли и его творчество воспринимают как должное – без вдумчивой пытливости. А зря. Статьи Туха эпичны, глубинны и многослойны. Постичь, прожевывая бутерброд и рассеянно скользя взглядом, невозможно.
Вот, к примеру, мои скромные размышления по поводу статьи “Приватизация Достоевского” (“День за днем” 5.11.04. Рубрика “Своевременные мысли”). Начало исполнено в очаровательном жанре утопической присказки - изысканный симбиоз Андерсена и Татьяны Толстой, за которым угадывается лукавый ленинский прищур самого автора. “Федор Михайлович (Достоевский – А.Б.) ошибся. Смердяков не покончил с собой – он не из таковских. Напротив, женился на внебрачной дочери Фомы Опискина, и их ублюдки густо заселили землю”. Очень емко и выпукло. Зримо представляешь землю, которую заселяют ублюдки. Ну а дальше коротко и своими словами: один из ублюдков оказался в балтийских землях, стучал в местный филиал Третьего отделения, издавал “Смердящий дальнописец” (почему бы не “Тухлый борзописец”? Без намеков.), то есть полностью оправдывал определение “Патриотизм есть последнее прибежище негодяя”.
Я стал было догадываться, кто имеется в виду. Я простодушно подумал: “Уж не про ... ли это?” Оказалось – нет. Оказалось, что “это присказка. Не имеющая, само собой, никакого отношения к дальнейшему”. Получилось как-то двояко и противоречиво, потому что ускользнула интрига. Но, с другой стороны, было понятно, что присказка, как правило, предваряет сказку, которая, по определению, имеет слабое отношение к правде. Сказка – это неправда. Для горькой правды, которой пронизано дальнейшее содержание, жанр не подходит.
И потом. Вдруг тот, про кого я догадывался, тоже догадается и подумает, что про ублюдков – это про него. Может выйти неприятность. За ублюдка и негодяя принято приглашать на задний двор для вкрадчивой и сердечной беседы. А кому это надо? Мы ж интеллигентные люди. Выскажись в честной полемике. Поэтому присказка, как составляющая несостоявшейся сказки, тоже неправда, а следовательно, примерять на себя тухово сквернословие нет оснований.
И все же, как-то неотступно и привязчиво думается, что неспроста присказка-предисловие, с последующей прозой жизни - под одним заголовком. Это в советские времена любили комплектовать подарочные наборы из докторской колбасы и седьмого тома ПСС Л.И.Брежнева. Теперь не те времена. Ничего случайного. Если рядом, значит связь есть.
Про памятник Достоевскому
“Через пять лет памятник воздвигся (?) – сбор средств шел туго и статую (Бюст – А.Б.) подарила Москва, причем назвать сей предмет ваяния талантливым трудно, однако дареному коню в зубы не смотрят”. Сильно сказано: словам тесно, а мыслям просторно. Жемчужина эстоноземельного русскоязыка. Памятник, статуя, предмет ваяния, дареный конь с зубами, в которые Тух, а с ним и всё прогрессивное человечество, не смотрит - это все о скромном бюсте возле Центра Русской Культуры. Но и на этом процитированная мысль не исчерпала себя. В ней – новый, неожиданный для читателя, Тух – тонкий знаток пластических искусств. И действительно, разве может быть такой маленький бюстик такому большому писателю талантливым? Нет конечно. Великий писатель достоин великого памятника. Вот, к примеру, памятник работы известного ваятеля примусов Рукавишникова перед зданием Публичной библиотеки в Москве. Там на один горшок под Достоевским бронзы ушло раз в сто больше. Это хоть и мои мысли, но навеяны Тухом. Как он навевает, так и думается.
Распутин, Илляшевич и всякие одиозные личности
Не перевести дух в объятиях многогранных текстов Туха. “... Был там и живой классик Валентин Распутин (правда все лучшее, что написано им, появилось лет 25-30 назад), но все больше люди одиозные, известные своими шовинистическими взглядами, ненавистью к Западу (а попутно - и к русской интеллигенции, которая всегда была преимущественно западнической) и крикливым неприятием (каково сочетание!-А.Б.) всего свободного и талантливого”. Вот говорят: русская литература, русская литература ... А это просто-напросто последствие причины. А причина – Тух. Если бы Распутин знал, что лучшее он написал 25-30 лет назад, не стал бы он писать “Дочь Ивана мать Ивана” (N11. 2003 г. “Наш современник”) и множество рассказов, которые многие неинтеллигентные почвенники считают гениальными. Попутно давайте расставаться со стереотипами. Все эти Аксаковы с Киреевскими – Хомяковыми и прочими славянофилами, никакого отношения к русской интеллигенции не имеют. Спасибо Туху. Будем иметь в виду.
Немного об одиозных и других фигурах. “(Особенно показательны фигуры двух литературных критиков – заместителя главного редактора журнала “Наш современник” Александра Казинцева и обозревателя журнала “Москва” Капитолины Кокшеневой). Тогда приезжие были особенно агрессивны ... – и круглый стол, который они провели, был просто ужасен. Юло Туулик, прекрасный писатель и человек очень широких взглядов, не приемлющий любой фашизм и шовинизм, был просто в шоке...”.
Это ничего, что бездоказательно, зато по-девичьи эмоционально. Примерно так обсуждают проститутки новую косметику. Для эмоциональной убедительности можно приправить по вкусу междометиями “Ой, ах, блин, ну и ну ...”. Эффективно обескураживающий способ интеллектуальной полемики. Что тут возразишь? Кстати Юло Туулик – с широким взглядом на что? В каких местах, куда подойти и что полистать, чтобы иметь возможность ознакомиться, как он не приемлет любой фашизм и шовинизм? Интересуюсь не потому, что не согласен, а потому что просто не заметил публичного проявления этих его черт в те времена, когда эти достойные качества были бы уместны. Понятно о каких временах я говорю. Вот Юхана Вийдинга, Яана Каплинского – их помню. А Туулика – извините, нет.
Русская классика и её место
Русская классика – это отдельная тема. Будем говорить трезво: хоть классики и бессмертны, но пора и честь знать. Всякое бессмертие имеет свои сроки, в конце концов. Поэтому нужно объединить демократические силы, которые исповедуют общечеловеческие ценности, и поставить на место всю эту братию, которая с начала 19 века (а кое-кто и раньше), и по сию пору, зажимает на Руси все лучшее, свежее и талантливое. Один наш земляк, который хотел стать дворником, а стал: сначала писателем, потом философом, а теперь, не исключено, готовится стать практикующим хирургом, или пилотом гражданской авиации, давно пытается устно и печатно объяснить, почему Пушкин – так себе и, к тому же, устарел. Из его книги “Рандеву со знаменитостью”, изданной в 1990 году в Таллине: “Они (Пушкин с Лермонтовым – А.Б.) как бы пишут французским языком по-русски, или русским языком на французский лад, если угодно: строй фразы, ее синтаксис – не русские, с точки зрения русской грамматики – местами буквально не мотивированы, а калькированы с французского”. С этим бессмысленно спорить. Это доказать так же просто, как прямую связь между задержками выплаты пенсий на современной Чукотке пенсионерам-чукчам с Великой Французской Революцией. И вот эту занимательную фигню из далекого 1990 года писатель Веллер притащил к Швыдкому в “Культурную революцию” 2004 года, где небрежно попытался задвинуть “наше все” в положенное ему прошлое. Кому, спрашивается, нужен поэт, у которого русский язык – это французский и который устарел, потому что перед сном никто его стихи не читает? Я не думаю, что М.Веллер, в этой своей борьбе, преследует какие-то низменные, материальные цели. Скажем, претендует на квартиру-музей на Арбате в Москве или на мемориальную квартиру в Петербурге на набережной реки Мойки, вместе с церковью на Конюшенной площади, где поэта отпевали. Или на Михайловское вместе с Тригорским. А заодно и Болдино. Веллером, безусловно, движет бескорыстное чувство справедливости. Хотя, конечно, хотелось бы понять, на всех ли так безотказно действует болдинская осень? И подвинуться-то слегка все равно надо. Чтобы лучшим из лучших (всем же понятно о ком идет речь?), хотя бы боком, удалось втиснуться в сплоченные ряды носителей вечных ценностей.
Я думаю, что то же чувство справедливости захлестнуло и Бориса Туха. Поэтому о Достоевском он говорит правду. Свою, единственную, но от этого ее содержание не меняется. Меняется объем. Получается такая мелкая, частная правдешка для разового пользования: “Достоевскому и при жизни не везло с компанией. То он оказывался под влиянием Страхова, из-за которого и попал на каторгу, то – под конец жизни – печатался в журнале князя Мещерского, реакционера, доносчика и гомосексуалиста, с которым приличные люди брезговали водить знакомство ... Достоевский был страстный человек, не знал меры и в любви и в ненависти, ему – ко всему прочему – была свойственна ксенофобия (кто-то подсчитал, что классик плохо относился примерно к двум десяткам наций)”. Кстати, под влиянием упомянутого Страхова, которого отдельные современники называли “русским Ренаном” (ксенофобы, наверное), оказывались, в разное время, Л.Н.Толстой и В.В.Розанов. Правда на каторгу они не попали, но все равно хотелось бы, чтобы публицист Тух вскрыл двусмысленную суть этих, с позволения сказать, гениев в своих последующих трудах. А упомянутый Мещерский был издателем “Гражданина”. Имея в виду обескураживающие характеристики, данные князю Тухом, можно представить рупором кого и чего было это изданьице. Вот в него и влип незадачливый Федор Михайлович, причем, не просто автором первых своих “Дневников писателя”, а редактором. Из той же порочной компании и Победоносцев, который свои совиные крылья над Россией раскинул – кто ж этой блоковской летучки не помнит? А может быть он не только крылья над Россией раскинул? О многом заставляет задуматься мудрый Тух. Пытливый туховед поймет.
Хочется вскользь поделиться одной новостью. Любители подвигов Александра Македонского подали в суд на создателей фильма “Александр” за одну авторскую некорректность: в фильме Македонский изображен гетеросексуалом. А любители александровых подвигов считают, что это неправда. Это хороший прецедент. Нужно быть аккуратным, во время сбора исторических сплетен. Вдруг в России есть любители Мещерского с традиционной сексуальной ориентацией?
Хочется особо подчеркнуть, что приведенный список порочных связей и сомнительных личных качеств Достоевского далеко не полный. Как изящно подметил Тух - это, всего лишь, “ко всему прочему”. И к этому прочему можно добавить по вкусу. Можно углубиться в тему и почитать у петербургского писателя Мелихова неторопливые размышления о том, почему Достоевского следует считать крестным отцом фашизма.
Про любимый афоризм
А теперь о главном. Как жизнь у Кащея Бессмертного в яйце, так и смысл многого, написанного Тухом, в афоризме про патриотизм. Разобраться с патриотизмом – его гражданский долг и пожизненный крест. Такое ощущение, что конечная цель – это заставить Россию извиниться и покаяться перед миром не только за преступления коммунизма, но и за этот самый, разукрашенный прилагательными – квасной, кичливый, крикливый и т.д. - русский патриотизм. В статье “Книжный Вавилон” (17 сентября 2004 г.) Тух пишет: “Уж не помню, кто сказал “Патриотизм – последнее прибежище негодяя”. Эту фразу приписывают многим: от Платона до Эразма Роттердамского. (для полноты: Сэмюэль Джонсон, Бернард Шоу и либеральная интеллигенция в 1914 году, когда патриоты развязали Первую Мировую Войну – А.Б.). Вольтер, правда, уточнил: предпоследнее; последним он считал воинствующий клерикализм”. Через две недели Тух все же вспомнил – вольтерово определение. В связи с этим - господину Туху в записную книжку: “Миру-мир!”, “Спартак” – чемпион!”, “Из всех искусств для нас важнейшим является кино” и “Народ и партия едины!” – это все тоже сказал Вольтер. По-моему... А может быть и нет. Все же нет. “Мадридский “Реал” – чемпион!”.
С эмоциональным радикализмом крылатостей нужно быть поосторожнее. Кто-то, когда-то сказал (уж не опять ли Вольтер?), что в споре рождается истина. Доверчивый народ полюбил эту сентенцию и до сих пор таскается по различным ток-шоу, поглазеть на процесс коллективных родов. Хотя дальше предродовых схваток дело не идет. А что касается патриотизма, то лучше почитать въедливого Ивана Ильина, у которого даже “К очевидности - путь”.
Тух не осуждает Достоевского. Он его с какой-то отеческой теплотой журит, потому что жалеет и ценит. Потому что парень не без способностей. “Мы-то с вами его ценим не за это – однако есть люди, которых в Достоевском привлекают именно те черты. Смердяковы, одним словом”. Вот эта легкая смазанность смысла тоже не дает покоя. Мы с вами – это кто? Где можно записаться в эту достойную компанию? Или, к примеру, вычеркнуть себя из списков. Или остаться при особом мнении. Хотелось бы, не посоветовать, нет – боже упаси!, просто хотелось бы заметить, что эта некоторая таинственная безадресность вызывает в скудных мещанских мозгах, соответствующие случаю, скудные мысли. Так рождаются фантазии на темы тайных обществ и прочих нехороших лож и про длиннобородых мудрецов с их всемирными тайными заговорами. Не надо провоцировать. Людям надо конкретно: “Я, такой-то, такой-то, а также члены моей семьи его ценим не за это ...”. И далее по тексту.
Некоторые итоги...
А вообще ерничать надоело. Пройти весь текст невозможно. Тяжело санировать бездумно-эмоциональный треп господина Туха на темы, которые легкомыслия не терпят. Будем считать, что дочитали до конца и используем метод от обратного, скрестив с отдельными перлами автора, проигнорировав все эти изящные па-де-де с двойными тулупами и снисходительным, небрежным раскланиванием, когда этого требует интуитивное чувство меры. Смысл творчества Туха получается, примерно, такой:
Владимир Илляшевич издал первый номер журнала “Балтика”, с общим графоманским уровнем, на фоне которого выделяется статья Кокшеневой. Она написана слишком умно и эрудированно для тех, кому адресован этот журнал. Следовательно журнал для дураков. Там еще есть материал Распутина, которому, вместе с Солженицыным, “... почто так долго жить?”. Дай им бог здоровья, конечно. Тух считает (тут надо конкретно, что это именно он считает), что все, что делает Илляшевич – это плохо и все его мероприятия сомнительного свойства. И с празднованием 180-летия Достоевского, и с премией его имени, и с памятником, сомнительных художественных достоинств, и с компанией отпетых шовинистов и клерикалов, которых Илляшевич имеет привычку приглашать, и за которых Туху приходится краснеть перед западной интеллигенцией, а, также перед элитой, в которую Илляшевича и его “заединщиков” не пускают, потому что, к примеру, один из них – Смолькин – ненавидит “Серебряный Век” и назойливо подчеркивает имя-отчество философа Шестова: Лев Исаакович. А Туха в элиту пускают, потому что он любит “Серебряный Век”, а философа Шестова не называет назойливо Лев Исаакович. Так, иногда, в шутку. Мол, Лев Батькович.
И так далее. И беспробудное и безнадежное подобное. Хочу подчеркнуть, это мое, субъективное мнение; мнение простого читателя. И попутно, подчеркивая это, хочу призвать Туха: чаще заостряйте внимание читателей на том, что вы тоже выражаете личное мнение, которое не всегда совпадает с нормальным.
Причина на самом деле проста. Незаметно и давно (может потому и давно, что незаметно) появилась русскоязычная литература с русскоязычным языком, с русскоязычным восприятием России и ее истории. Это своеобразное восприятие родной культуры с чужой территории (география здесь ни при чём), как бы со стороны, с учетом общечеловеческих ценностей, смысл которых внятно еще никто не пояснил. Мне, по крайней мере. А есть русская, традиционная культура, которая произрастала и продолжает произрастать изнутри, естественно и плодотворно, и ей дела нет, интересуется ли ей далекий бушмен или заокеанский негр преклонных годов. А больше и пояснять нечего. Дальше нужно ощутить, что ближе. Мне ближе “Балтика”. Я искренне и от души рад этому журналу и хочу поздравить его создателей за удачный первый номер и пожелать скорейшего выхода следующего. Чтобы было что читать.