В изобразительном искусстве приверженность художника определенной школе, стилю, направлению содержит, на мой обывательский взгляд, некоторую долю лукавства, ибо позволяет забаррикадировать творческую несостоятельность принципами школы или особенностями стиля. Если художник — отъявленный авангардист, для которого даже Василий Кандинский всего лишь последователь передвижников, забывший упаковать краски в абрис сюжета, то никому и в голову не придет требовать от него академического владения кистью. Бунтует человек.
Счастливо найденный "Черный квадрат" супрематиста Малевича постепенно выродился в бесконечно унылую традицию обязательного отрицания замордованного бытия и сопутствующего вяло пульсирующего сознания.
Из этой традиции абсолютно выпадает творчество блестящего таллинского художника Анатолия Страхова, чьи работы представлены на открывшейся в галерее Русского драматического театра персональной выставке.
Талантливую живопись неприлично описывать словами. Ее сущность где-то между слов, в паузах, где ясность формулировок и смысл расслабляются и вибрируют между душой и, как говаривали древние, ее сосудом.
Я не берусь говорить об истоках творческих принципов А.Страхова, о влиянии, допустим, на него великой эпохи Возрождения или российского "серебряного века", о его почтении к духовным традициям и к гениальным мастерам прошлого. Независимо от количества перечисленных составляющих они будут немногим в числе общего, простому пересчету не подчиняющегося, заключенного в личности человека, его долгой и загадочной истории, которая, как теперь многие стали догадываться, начинается задолго до рождения, да и смертью не заканчивается.
Зрителю не надо производить над собой насилие в преодолении собственного невежества и прорыве к сокровенному — то, что он видит, рождено гармонией, тем, что заложено в нас природой и принимается бессознательно и естественно.
Очаровывает легко волнующий эротизм живописи, покоящийся в тайне недосказанности сюжета (Дидро писал в "Салонах": "Между истиной и изображением ее есть прекрасная женщина, выбранная художником в качестве модели..."), боттичеллиевское настроение вечной весны, статика колористической сдержанности, имитация легкой сеточки кракелюров, не как дань эклектике, но как признак отнесенности картины к положенному месту во времени — вневременному. Усугубление описания повергает в блуд слов: как было замечено ранее, живопись А.Страхова нужно смотреть молча.
Особая прелесть выставки — в ее полном презрении к злобе дня; на какое-то время теряешь интерес к программе "Время" и понимаешь, что выборы всенародно любимого президента и разнообразных органов управления не самое главное в жизни. В живописи невесомые признаки другой реальности, способной корректировать душу только в одну сторону — в сторону света.
Если оставить в покое диктуемую приличиями умеренность во всем, то увиденным на выставке можно восхититься. Возвращаясь к Дидро: "Восхищаясь, я счастлив. Что может быть лучше, нежели восхищаться?.."
Жизнь, как известно, — это история упущенных возможностей. До 23 марта есть возможность видеть живопись А.Страхова. Не стоит эту возможность упускать.
