Графика и живопись

Таллин. 1963 год

К вопросу тоталитарного, унифицированного, советского единомыслия. Никудышная, однообразная мура из скудных недр либерализма, страдающего идеологическим, а нередко и физиологическим ожирением. Говорить об этом скучно и бессмысленно. Мы вспоминаем эту неудачную попытку мировоззрения, страдающую массовым недородом, падежом скота (в другом, не животноводческом, смысле) и системной засухой, только для того, чтобы иметь удовольствие назвать сторонников буржуазного снобизма (в т.ч. читателей одноименного журнала), хулителей и ненавистников советского прошлого, дураками.

Они это знают и без нас, но периодически забывают, начинают хорохориться, вскрикивать, клеймить и терзать свое, изъязвленное (какое выразительное слово!) ненавистью, диссидентское тело, бесплодными проклятиями. Им нужно напоминать о том, что они дураки. Они затихают и оседают в пространства ортодоксальных разновидностей правозащитной нирваны. До очередного приступа.

В подтверждение истины о разнообразной и насыщенной, в нашем случае духовной, жизни советского человека маленький пример из 1963 года.

Вот сувенир для туриста, посетившего гостеприимный Таллин; коленкоровая папочка, украшенная стилизованным видом средневекового дома. В папочке шесть листов с видами Таллина, компактного формата (150 х 120 мм), которые исполнены видными советскими художниками-графиками в малотиражных, оригинальных техниках офорта и литографии. И особый изыск для рафинированных любителей графики малых форм; все листы подписаны авторами: Олевом Соансом и Алексом Кюттом.

Т.е. этот, казалось бы, с виду простенький подарок туристу, сделан с соблюдением всех приятных особенностей, присущих высокохудожественному, малотиражному, библиофильскому изданию.

И таким очарованием мог обладать простой советский человек.

Вернувшись вечером из шахтерского забоя, со стройки века, с целины, или, просто, из путешествия за туманом и за запахом тайги, в уют родной хрущевки (это ж правда; чем меньше, тем уютней), облачась в шелковый халат и турецкую феску, производства 15 районной швейной фабрики “Свободный Пролетарий”, раскурив сигару (в те времена лучшие, коллекционные сорта кубинских сигар продавались на каждом углу. Истинная правда) наш человек мог насладиться творческим изыском последствий прихотливого бега офортной иглы на офорте Соанса. Ну и, естественно, вспомнить Таллин.

Вовсе не всегда живопись – это музыка в красках. Иногда музыка – это живопись в звуках. А в основном музыка – это музыка, а живопись – это живопись. И одно, в разных пропорциях, направлениях, стилях, дополняет другое. Получается очень чувственное и красивое блюдо, которое напоминает, что блюдо – это не всегда жрать. Не обязательно гастрономическое. Но об этом никто не вспоминает. Как никто не думает о коровах, которые хорошо доятся под классическую музыку. Думает ли жрущий говядину, что корова чувственней, благородней, выше его, жрущего мерзавца? Для которого выбор удовольствий в пределах жратвы. Он, блядюга, совокупляется тоже под музыку. Но это какая-нибудь хуйня типа группы Звери или уебищного Макаревича.

А бывает так что музыка – это не музыка, а живопись – это не живопись.

Из ностальгического

Как и все в нашем непростом мире помойка имеет два предназначения; традиционное и нетрадиционное. Традиционное понятно всем. Это дурнопахнущее место, где аккумулируются незавидные и постыдные итоги текущей жизни большинства современников. Заметим, по ходу рассуждений, что не для всех, конечно, но для многих именно помойка символизирует их вклад в развитие современной цивилизации. Но это другая тема.

А нетрадиционное предназначение заключается в том, что именно на помойках отдельно взятые отходы находят точку отсчета для возрождения. Для возобновления, так сказать, прерванного полета. Для начала второй жизни. Под присмотром и при деятельном участии поношенных и блеклых представителей человеческого фактора. Бомжей, по-нашему.

Кто-то сортирует разобранные электродвигатели, кто-то отжигает (не в смысле вечеринок. В прямом смысле) силовые электрокабели (иногда забывая отключить от силовых подстанций), еще недавно питавшие микрорайоны животворным электричеством... Меченые богом везунчики находят бриллианты или квинтэссенцию супрематизма, очередной “Черный квадрат” Малевича, который, возможно, и был написан для помойки...

Знакомому из ласнамяэского секонд-хенда просвещенные бомжи, абсолютно даром (за фуфырь “Тройного”), исходя из гуманистических соображений, во имя дальнейшего просвещения некоторых небезнадежных членов нашего падшего общества потребления, принесли четыре портрета советских писателей.

Когда я увидел эти портреты, что-то во мне шевельнулось (чудесный оборот на стыке физиологического и психологического. Интересно, что шевельнулось у того, кто первым изобрел эту гиперболизированную, лексическую нелепость? А м.б. это вообще выписка из медицинской карты?).

Я вспомнил школу, учительницу литературы Галину Николаевну и то, как она говорила: “Маяковский – это лебединая песня революционной поэзии”, или “Шолохов – лебединая песня Тихого дона“. А Тихий Дон, соответственно, был лебединой песней Шолохова. Ну и т.д. Все в подобном образовательном стиле, с сильным лебединым креном, слабой и неубедительной, хоть и двукрылой, аналогией Музы. Полета. Творческого парения.

Кроме этих воспоминаний о бескровных попытках привить мне вкус к литературе учительницей литературы по нужде и домохозяйкой по призванию Галиной Николаевной, в памяти воскресли картинки с декорациями, в которых происходил этот процесс прививания. Кто не помнит эти открытые и непреклонные лица советских писателей на стенах наших классов?

Вот, вкратце, примерно таков процесс пробуждения уснувших чувств к трогательным картинкам прошлого. Так рождаются скупые, мужские слезинки (скупые возможно потому, что лень лелеять непродуктивные эмоции) и другие сентиментальные штучки, выдающие наши неконтролируемые склонности к чувственным проявлениям на открытых участках тела (не только нашего. Но это, опять-таки, про другое).

И мой знакомый абсолютно бескорыстно (за два фуфыря “Тройного”, в денежном эквиваленте) передал мне эти портреты. Для дальнейших просветительских целей. (в лоно, а точнее в одно из лон, просвещения. Каковым несомненно является любой секонд-хенд)

Остается добавить то, с чего, может быть, стоило начать. Портреты имеют бесспорную художественную ценность (какую – другой вопрос). Отпечатаны на полукартоне в благородной технике литографии с качественного крупнозернистого литографского камня на Производственном комбинате Литфонда СССР в 1977 году. Сорт – 1 (абсолютно согласен – А. Б.) Цена листа 2 рубля 80 копеек. Превосходный, парадный формат 510 х 390 мм.

И выглядит не хуже какого-нибудь Бенкендорфа кисти Доу в галерее Зимнего Дворца.

Кто-то, возможно, усомнится в ценности нашего трогательного, образовательного пустячка. Что ж; пусть попробует найти. Обыденные вещи становятся редкими гораздо быстрее, чем мы думаем.

Александр Блок

(Сегодня великому русскому поэту 135 лет и 3 дня).

Ксилография В. Д. Фалилеева. 1921 год. 108 х 80 мм. Оригинальный оттиск из журнала литературы, искусства, критики и библиографии “Печать и революция”. Книга вторая. 1921. Обложка журнала – ксилография В. Фаворского

Остальное