Как угрохать кучу денег, купив антикварную книгу, потом перестать беспокоиться и продолжить жить. Психологические аспекты неадекватных поступков. Возвращение неадекватных поступков в лоно адекватных.
В мире нет ничего однозначного. Если кто-то пытается убедить вас в обратном занесите его в разряд нерукопожатных. Не потому что он этого достоин. А потому что слово оригинальное – нерукопожатный. Иногда хочется создать партию или союз нерукопожатных. Абсолютно в смысле гигиенических соображений. Да и других органов непожатных – тоже. Тем более если без согласия органоносителя.
Однако мы отвлеклись.
Что может сделать (и делает) библиофил, принимая во внимание некоторую долю смещенности от трезвого мышления здравого рассудка?
Можно купить:
Хорошую книгу задешево.
Хорошую книгу задорого.
Хорошую книгу – боле-мене.
А также:
Плохую книгу – задешево.
Плохую книгу – даром.
Плохую книгу – боле-мене.
Плохую книгу – дорого.
Промежуточные варианты – это нюансы, которые находятся в щелях наших рассуждений. Интересующийся – найдет.
Самый эмоционально травматичный, нередко приводящий к физиологическим травмам, не только себя но и посторонних представителей самых разных слоев населения, социального статуса, вероисповедания ... – это плохая книга – пункт 3.
Переплёты
Отрывки, обрывки и фрагменты. На манжетах, на лацканах пиджака, на шнурках.
В жизни, хоть и как попало, но, все же, все худо-бедно сбалансировано. Помимо много чего хорошего, много чего плохого. Но зато, помимо всего плохого много чего хорошего. Самое главное научиться отличать хорошее от плохого. Это только на первый взгляд просто. То, что хорошо вам, плохо для других.
Перебирая старые книги трудно избавиться от ощущения некоторой вневременной, задумчивой отстраненности. Да и какой смысл от нее избавляться? М.б. именно для того и перебираешь, чтобы, предварительно из чего-нибудь, раздражающе актуального, выпав, куда-нибудь впасть. Скажем, если есть терапевтически полезный повод в прошлом, то в него. В прошлое.
В нем ничего не изменишь, поэтому нет припадочного состояния беспомощного участника происходящего. Но всегда есть повод подвести какой-нибудь итог классической формулой: А я предупреждал. На этом можно остановиться. (Остановиться можно не только на этом. Остановиться можно на чем угодно).
Пребывая в областях, лишенных раздражающей злободневности сегодняшнего дня можно погрузиться в состояние близкое к медитативно-оздоровительному. Никакого взрывного напряжения, ведущего к необоснованным психическим отклонениям. Только легкое, поверхностное, эмоционально ненасильственное движение отстраненного мышления, в котором и смысла-то нет. И это приятно. Хорошо иметь мысли, в которых нет смысла. Статистическая и ни к чему не обязывающая фиксация невероятного объема неиспользованных уроков истории.
Во все времена русская книга хороша. Кто ж не знает о бесспорных художественных взлетах русского авангарда достоинств русской книги в непростые времена разнообразных форм разрухи, развала. А также восстановления. Ни одно другое искусство не достигло таких глубин (отражающих высоты) падения как советский, библиотечный, утилитарный переплет и его простенький обложечно бумажный аналог.
Нигде в мире (возможно мы ошибаемся) искусство переплета не достигало предельных форм аскетизма и обоснованной потребностями динамичного времени пролетарской утилитарности и самоограничения. Никогда (возможно мы опять ошибаемся), с такой степенью гармонии и духовного соответствия, достоинства переплета не достигали абсолютного уничтожения каких бы то ни было признаков каких бы то ни было упомянутых достоинств. Т.е. никакой эстетики. Никаких излишеств. Социально чуждой вычурной, орнаментированной изукрашенности золотым тиснением недоступных по издательским затратам и раньше-то не велика была нужда. Кроме, разумеется, нужды библиофильской. А теперь, в рабфаковские времена всесословного демократизма, тем более нужды не было. И если проигнорировать полуподпольное неудовольствие, эстетствующее шипение членов немногочисленных и идейно чуждых компаний, вроде ЛОБа (Ленинградского Общества библиофилов), книга опустилась в области утилитарные в скромное исключительно образовательное предназначение участника всеобщего созидательного процесса. Она несла знание. В большинстве тиражей, бесконечного и разнонаправленного тематического предназначения – от глухо идеологического до сугубо практического, вплоть до индустриального, она исполнялась на серой, газетной бумаге, в чем был намек на ее предельную прилагательность к существу грандиозных задач.
Можно было попробовать по какой-нибудь экзотической, партийной надобности с необъяснимой склонностью к поощрительному комментарию, воспеть специфические эстетические достоинства этого в основном библиотечного на тот момент жанра прикладного искусства. Но в этом легко угадывался бы элемент идеологического принуждения. В этом сегменте полиграфическо-рукодельного искусства взлетов было мало. Охваченный образовательным рабфаковским порывом советский народ временно не поощрял неуместные по времени увлечения ретроградными формами барского баловства. С которым мы, кстати, только что покончили.
Так неужели ничего достойного, скажем – неповторимого, не было в воспеваемой теме? Было – с гордостью скажем мы.
Конечно было. Подчеркнутую бескозырную браваду залихватской, площадной, кратковременной утилитарности подчеркивала изысканная, художественная изощренность немногочисленных, малотиражных, безупречно спроектированных и изящно воплощенных изданий. С новой новаторской сутью. А куда деваться художникам. Идеологические, а вместе с ними другие составляющие разнообразных искусств поменялись, а художники остались. Многие – со своими буржуазными чистоплюйскими (в хорошем смысле) взглядами на прекрасное и прочее от просто красивого до безобразного, имеющего свои нестандартные, но свои программные смыслы (пидорам же можно). Серебряный век в своем времени и на своем месте сначала обмер, а потом помер, или отчалил вместе с философским кораблем, а мастера остались. Вот, к примеру, Митрохин – рафинированный, разнообразно образованный, морщившийся все советское время, не избежал собственных творческих экспериментов, отойдя от тонкоплетеных изысков мирискуснических принципов в рубленные, с первого взгляда неопрятные ксилографии типа Продавцов швабр. Или в угловатые прелести ленинградских пейзажей, исполненных сухой иглой. (Но изящно. Наугловатил, а потом подсластил несравненной прелестью акварельной иллюминации) Т.е. даже он. А что уж говорить про ортодоксальную, нигилистическую, задорную и молодую вхутемасовскую шпану. Про всех этих Крученых со Степановыми и Экстер (здесь не перечисление. Просто адрес банды).
В любом описании самое главное соблюсти баланс. Именно в нем смысл правды. Кто-то занимался сугубо практическими темами, скажем, индустриализацией, и созданием сопутствующей ей новой трудовой, созидательной идеологии освобожденного (без иронии. Действительно освобожденного) рабочего класса, поэтому области изящного касался походя, допуская ее присутствие, под давлением высокопоставленных авторитетов, скажем, для пущей убедительности. Проиллюстрируем. Таким авторитетом был, безусловно, Горький. Память о котором теперь стараются похоронить в едином ж/бетонном монолите ленинско-сталинских преступлений современное либеральное жлобье.
Следуя этому правилу (блюсти баланс) совершенно закономерно отвлекаться от эстетики рождающегося практицизма в области творческого (художественного перерождения) облагораживания не только быта, но и индустриального смысла. Вот скромный пример: сборник “Создадим историю заводов”. Издано в 1933 году Ленинградской Областной редакцией “Истории заводов”. Начиналось, как водилось в те времена, с призывной агитки: “За работу по “Истории фабрик и заводов” вы, товарищи, должны взяться с тем напряжением сил, с каким вами создаются громадные фабрики и заводы – гигантские лестницы, по ступеням которых вы поднимаетесь на высоту вашей социалистической культуры”. Хорошо напутствовал Горький. Над напутствием, кстати, воспроизведен силуэт автора строк значительной художественной ценности работы непревзойденного мастера графических техник, монотипий и т.д. Елизаветы Кругликовой. Вот легкая, по газетному перфорированная по краям, агитка революционных лет: издания социал-демокр. Партии России. К Гражданам. А поначалу к господам. Редкое издание Ленина в Ревеле той же РСДРП. Все трепетало и жило, потом осыпалось, завяло. Все это подмели и сожгли, как осенние листья.
В чем ценность какой-никакой эпохи перемен. Помимо хрестоматийного проклятия (Чтоб жил ты в эпоху перемен). Не каждый сориентируется и правильно ответит на наш заковыристый вопрос. А между тем пытливый современник сообразит, что ответ в самом вопросе. Правильно. В переменах.
