Хельсинки
Представители “небритых и зеленоглазых финнов” (А. Блок) и прочих разнообразно братских народов, застигнутых в Хельсинки две недели назад.
Некоторое подавляющее большинство, которое к счастью, пока еще в меньшинстве (противоречия тут никакого нет, если принять во внимание растащенную на цитаты, а потому утратившую изначальную научную стройность, теорию относительности А. Эйнштейна. Никого ж не удивляет тот факт, что сексменьшинства теперь в подавляющем большинстве, хотя они и в еще более подавляющем меньшинстве) теперь даже моргают в такт фотощелчку. Эти сельфинаты (фанаты сельфи) думают, что не нажав на фотоспуск нет смысла моргать. Все фотографируют. Все подряд. Вертикальное и горизонтальное, черно-белое и цветное, одушевленное и не очень, одушевленное и неодушевленное, плавающее и путешествующее и пр. и т.д.
Вот и я думаю; пусть будет. Красиво, осенне. Как бы отщипнул кусочек окрестностей на память. Оставлю на потом. Перекачал в папку и забыл.
И вот это наличие прекрасного и безобразного, мыслимого и немыслимого с одной стороны и неограниченные фотовозможности останавливать мгновения, независимо от их качества, с другой стороны порождают эту всеобщую, в общем-то бессмысленную страсть – прихватить с собой визуальные прелести окрестного мира. Т. с. отщипнуть кусочек такого, что, как бы халявный фрагмент памяти на потом, но не будет валяться под ногами, с чего не нужно протирать пыль, без трепета над сохранностью и что будет покоиться на виртуальной полочке вашего компьютера не досаждая предметной назойливостью, сиротливо дожидаясь возбуждения вашего интереса именно в этой теме. Зачем это надо – это другая тема, которая граничит а то и вползает в глобально философскую: а что вообще нужно, кому, когда, зачем, и по какой такой надобности.
Александр II как бы вопрошает: Ну шо? Как у нас тут с сепаратизмом? А м.б. глядит вдоль Софийской в сторону скудных морских просторов и думает: А м.б. и отсюда погрозить мы шведам? Так ... Для острастки. А с другой стороны какого рожна им грозить? Европу смешить. Скушно Императору и народец на пьедестале – не то что у Екатерины II в СПБ, фавориты – один другого краше и доблестней. А здесь хлеборобки с хлеборобами и серпокоски с молотобойцами, с молотом (что естественно) и одной пуговицей на ширинке (что странно), с ненавязчивыми видовыми признаками северного народа с традиционно революционной атрибутикой, которой впору украшать фронтоны и хлеборобные группы на ВСХВ или ниши в московском метро.
Народец в Хельсинки разный, любопытный. Финны и разнообразные смуглые разновидности братских народов пригретых ими на прохладных просторах своей неприветливой Похьелы. Встречаются и финны. Что вполне объяснимо – Финляндия все-таки. Вот так хотел я написать и понял, что это неправда. Финнов там безусловное и подавляющее большинство, хотя склонные к многообразию члены ЕС и склоняют их разнообразить нордическую непоколебимость небритых и зеленоглазых финнов (А. Блок) смуглыми вкраплениями.
Вот финская цыганка в юбке, под которую влезет небольшой коллектив театра марионеток. Или содержимое средней величины прилавка в районном супермаркете, - сказал мой сын. Ни первое, ни второе замечание ни в коем случае не характеризует представительницу малого финского народа. Описание юбчонки у девчонки – не более. А хотя – и не менее. Не менее – более, чем не более. (Игра слов).
Собор Успения Пресвятой Богородицы. (Архитектор А. М. Горностаев. 1868 год).
Собор прекрасен. Особенно осенью. (Летом – тоже особенно, только летом. Зимой и весной – тоже). Мое православное самосознание позволяет видеть особую гармонию вознесения в искаженных пропорциях храма, с помощью вскинутого вверх взгляда. В охряной воздушной плоти поздней осени. На монументальных отеках природой возведенного гранитного стилобата. Овальная гармония окаменевшего прибоя подсказывает естественное словосочетание “Камень веры” (Стефан Яворский).
Хельсинки
(Бездельная фантазия).
Перед тем, как стать царскосельской музой, она, как стояла так и стоит в Хельсинки, в симпатичном маленьком парке, за православным Успенским собором, в слегка стронутом с полного роста изящном ракурсе. С элегантной, монументально выверенной грацией.
А потом тряпицу, имитирующую не по-северному легкий наряд, типа греко-римской туники, на одно плечико подтянула и пошла за водой в Царское Село (не ближний свет – а что делать?), где и разбила глиняную тару наполненную живительной влагой. А наш замечательный Пушкин заскорбел, глядя на ее согбенную, печалью омонументаленной утраты, фигуру и изрек:
Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.
Дева печально сидит, праздный держа черепок.
Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;
Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит.
В скульптуре, в силу однородности материала, многие порой путают образ с атрибутом.
