В Лауласмаа
Тени исчезают в полдень. Вот. Стою. Жду полдень.
По последним исследованиям американских ученых, а также по предпоследним исследованиям английских ученых и по еще более ранним признаниям афганских боевиков, имеющих опыт длительных засад в виде лежаний, сидений, стояний в горах, предгорьях и на других заковыристых ландшафтах с множеством засадно-потаенных мест и коротающих теперь ветеранские будни в Гуантанамо...
А также, как еще ранее говаривали наши щуры и более ранние пращуры, в полдень солнце собирает в единый силовой пучок ранее расплескиваемую на бессмысленный разброс одушевленных и неодушевленных теней соляриевую энергию протуберанцев и направляет в темечко тем, кто дождался этого в месте концентрации, именуемой в простонародье солнцепеком и поимел счастье очнуться, несколько позже, после нанесения побоя (одного, но до бессознательности существенного) Богом Ра.
Именно в этот момент вполне возможно откроется третий глаз. Он некоторое время будет подслеповато щуриться на солнце, потом его бесплотная сущность чихнет и пробормочет какую-нибудь нецензурную мантру... Поэтому правы те, кто, по какому-то безусловно интуитивному, древнему наитию, сдвигает на затылок солнцезащитные очки. Или козырек бейсболки.
Когда не играешь в бейсбол, но бейсболка на голове – это вполне допустимо и никакими запретами из области авторских прав не регламентируется. Правда пока. Смело сдвигайте! Защищайте темечко от воздействия необузданных сил природы. И т.д.
А я стою и жду. А как надоест, сам уйду, а тень оставлю. Вместе с сандалиями. Это их с солнцем личные взаимоотношения.
(Многие слышали. Тетя, скажем, Рая, которая замужем за трактористом Печенкиным. А в гражданском браке с сыном однофамильца Печенкина – он и есть, который слышал сам. Правда от самого Печенкина. Тоже однофамильца. А в особых отношениях она с либералом Почкиным. Это наше отступление от того, во что опять вступать-то не хочется. Куда, впрочем, и отступать-то не хотелось).
Особенно эффективно в полнолуние. А также в полулуние.
Солнце – побратим ядерных испытаний в Семипалатинске.
Лауласмаа
Глаза прикроешь, втягиваешь долгим вдохом (организм противится выдоху) и хмелеешь от свежести. Все вливается и ничего не выливается.
Дышишь полной грудью, даже не используя легкие. Кожа ощерилась раскрытыми порами – тоже дышит.
Иногда морской воздух, замешанный на смолистом сосновом духе, с видимым янтарным оттенком, взбивается вольным ветром до такой плотности, что его нарезают треугольными ломтями, кладут на него, для контраста, кусочек горького шоколада, и подают вместе с чашечкой “эспрессо” в местных кафе.
С “капуччино” тоже подают, но с меньшей охотой.
Ветки веером. Сосна в законе.
Крученые ветрами приморские сосны. Никакой прямолинейной тоски. Непредсказуемое изящество настойчивой стихии.
В Лауласмаа
К берегу прибило нептунову голову. Прическа стильная, а тела нет. Ну и какой смысл в стильной прическе, если ее не на чем перемещать? Жаль старика. Лечить бессмысленно. Максимум, что может получиться при выздоровлении – это Колобок.
А с другой стороны старик непростой, с языческой чертовщинкой – отрастит новую. У них это запросто – как нам бороду.
К далеко не дуракам, т.е. к тем кто с теплейшей курортной привязанностью относился к Лауласмаа я без каких-либо колебаний отнес бы, да и отношу Эско Леппа, Хенно Аррака (работы которых у меня есть), и пр. менее интересных (потому что их работ у меня нет). Вот образчик невоспитанного частновладельческого художественного вкуса: к многим, обвисшим в Эрмитаже золотой рокайлевой лепниной роскошных рам, я отношусь с умеренным интересом. Что толку в классике изобразительных искусств если их нет в моей коллекции. В чем практический смысл джорджониевой Венеры, если я не могу не то что с ней сожительствовать (в хорошем смысле. Без похотливой смысловой подстилки), но даже установить с ней молчаливый диалог или перепродать ее в период острой нужды.
Красивое зрелище. Сначала носились по волнам, а потом прибились к группе чаек и улетели в морские просторы. Вместе с вольными ветрами в дали морские. А может быть на городскую свалку. Знаем, какие теперь чайки.
Град и куриные яйца
Часто приходится слышать про град, как про аномальное проявление стихийных и я бы сказал необузданных сил природы, что отдельные градины были столь большими, как куриное яйцо. Назвать куриное яйцо большим можно только в том случае, если вы свято придерживаетесь правил сравнения, для подтверждения унылой и безнадежной, а в отдельных случаях и надежной мысли (соображения) старика Эйнштейна (а мы и без него это знали. Под мы я подразумеваю несчитанные количества почивших предков. Ишь ты, говаривали они, - как чего спиздить, да домой отволочь, так легко. А как то же самое по каким-нибудь скажем гуманитарным надобностям – бабушке помочь, или еще что, так тяжело. Все, бля (без бля никак), относительно. Мы это знаем, - продолжали пращуры, покуривая на завалинке и щурясь в сторону закатного или рассветного горизонта, - а какой-нито немчишка поганый заведется сформулирует и получит Нобелевскую премию (за нашу многовековую мудрость нобелевских деньжат огребет, почитай, нахаляву). Опять же потому как все относительно, что все относительно. А этот червячишко кудрявый все запишет, пояснит и нате вам пожалуйста. – Эх ма, - завершали предки, чесали затылки, массируя крепкий, но бессмысленный задний ум, - и продолжали мир подчинять своей созерцательной гармонии.
Но мы отвлеклись. Так вот главный или второстепенный метеоролог вещая про град с куриное яйцо, показывает градины размером с перепелиное. И так всегда. Не больше. То есть вот. Врут проклятые пропагандисты. Даже в такой мелочи. А что говорить, если по крупняку. (Без бля никак. Жена, когда спрашивает: “Ты чего, мол, без устали материшься?”, я крою такую претензию безотказным доводом: “А иначе никак”, причем ударение в слове “иначе” на первую гласную.)
Ножницы
Жена, как-то на даче спрашивает:
- Ты ножниц не видел?
- Видел, - отвечаю, - Вроде в саду. Принести?
- Принеси.
Ну я и принес. См. Фото.
Вся штука в эпохальных особенностях нашего неказистого диалога. Между вопросом и ответом уместилось 10 лет. А мы и не заметили.
