Мы, переживающие разнообразные виды реформ, теряемся в своих мало просвещенных мнениях и их производных, чего в них (реформах) больше; привлекательных миражей и созидательных начал, или признаков разрушительных завершений.
Вот так и с нашим, разнообразно меняющимся, обогощающимся, развивающимся великим и могучим русским языком. В т.ч. и “во дни сомнений, во дни тягостных раздумий” (И. С. Тургенев).
Как-то все безоговорочно смирились с соображением о том, что только в результате ломоносовско-державинско-карамзинско-пушкинских реформ русского языка, мы получили тот самый русский литературный язык, на котором стало сподручно добиваться всеобщего национального взаимопонимания, формулировать скромные мыслишки и отчасти даже ботать по фене.
А случилось это как-бы и только лишь в начале XIX столетия. Вообще-то подобное соображение обидно, русофобно и предвзято. Будем считать что это - якобы. Это такое мнение, которое страдает тяжелой формой профессиональной филологической надменности и халатной небрежности.
А нам, дилетантам, не стреноженным узкоспециальным образованием, есть смысл усомниться в этом предвзятом мнении. Мы не считаем, что русская литература, допушкинского периода, имеет чисто исторический и узкопрофессиональный интерес. Что она неповоротлива, многословна, изобильна неудобными и плохо усвояемыми лексическими конструкциями.
Мы не пойдем на условном поводу у авторитетов, как бы сильно проломоносовски, прокарамзински и даже пропушкински они не были сориентированы. Заметим попутно, что всех троих, вкупе с многими прочими, мы сердечнейше любим. Как неотъемлемую часть душевно одушевленной, литературно сформулированной родины.
Подтолкнем своевольное соображение в сторону от разнообразно сложившихся привычных проторенностей и сообщим, что не придавленный общепринятым мнением читатель имеет возможность получить немалое удовольствие от русской литературы из более ранних, допушкинских исторических глубин.
Эта кроткая мысль посетила меня в процессе чтения “Записок Андрея Тимофеевича Болотова 1738 – 1795”. (Приложение к “Русской Старине”, 1870 года. Санктпетербург. 1875).
Оценить магические прелести патриархальной стилистики повествования можно, прочитав несколько, беспорядочно надерганных из текста воспоминаний, фраз:
“Любезный приятель! Из бывших в начале 1749 года произшествий не помню я никакова такова, которое бы стоило повествования”, или “... немец комендант вздумал-было строить капризы и требовал чего-то многова, а родителю моему не хотелось удовлетворить излишнего его честолюбия...”, или “... и метода сия недурна: мы чрез самое то спознакомливались отчасу больше с французским языком ...” или “... Находясь (в Ревеле) в таковых замешательствах и дурных обстоятельствах, не знал ... что придприять было наиполезнее ...”.
Этого вполне достаточно, чтобы слегка возбудить и подстегнуть интерес к повествованиям далеких, неспешных (месяцами – пешком, долгими неделями на перекладных по раздолбанному, но убаюкивающему бездорожью русских трактов...), привольно по России раскинувшихся патриархальных времен. Вывод – избегайте прицельных попаданий мнений безупречных авторитетов в ваш мозг, чтобы, ненароком, не исказить безвозвратно его наиглавшейшие производные.
На картинках: Сюжеты инициалов и заставок исполнены самим Болотовым по мере написания записок. А в добротные формы ксилографии они были переложены превосходным русским гравером Серяковым. Они назидательны, повествовательны и поучительны. В них, в том числе, запечатлены способы эффективных мер по воспитанию как подрастающих, так и уже подросших соучастников давно почивших поколений. Наша, местами невеселая жизнь, показывает, что человечество поторопилось отказаться от эффективности нелетальных форм воспитательного насилия.
