На днях, чувствуя нехватку чего нибудь возвышенного как говаривал поэт: «Духовной жаждою томим…», решил я припасть к какому-нибудь живительному источнику. А тут аккурат попал в центр моего внимания (а м.б. и не в центр. Честно говоря я до сих пор не знаю где центр у моего внимания. Оно – мое внимание - имеет все признаки рассеянного. Я и сам, говоря по чести, его сосредоточенность не лелею, не пестую и не культивирую. В подавляющих своих разновидностях, с которыми приходилось сталкиваться, сосредоточенность мне не симпатична. Мне симпатична упомянутая рассеянность, приправленная легкой блаженностью и потусторонней просветленностью. Но это к слову, на которое я отвлекся, потому что оно показалось мне настолько небезынтересным, что буквально интересным. И это тоже к слову).
Т.е. да … Попал в область внимания французский фильм Чехов, свежайшего, 2015 года, переосмысления этой недюжинной судьбы. Что я могу сказать французским мастерам культуры? Вы с кем? Точнее, вы о чем? И мастера ли вы? А если и мастера, то культуры ли?
И добил меня, опрокинув на спинку кресла появление в этой облегченной на интеллект киноэпопейке великого Толстого. Он выкатил в кадр и завладел вниманием на велорикшоидном велоаппарате, на котором вез двух девчушек. Должно быть внучек. Сам он имел внешность цыганского барона, контролирующего наркотическую торговлю в неблагополучном пригороде Тамбова и Ясной (а временами и мутной) Поляны. А когда этот оциганенный столп русской литературы открыл рот и стал городить ахинею при Софье (супругу Льва) мной овладел приступ здорового (живительного) русского смеха по болезненному кинематографическому французскому поводу.