Анатолий предложил мне снять очки и посидеть некоторое время относительно неподвижно, точнее с ограниченной подвижностью. К примеру легкие почесывания или нервические вздрагивания вполне допускались и даже поощрялись для придания живости обмершему истукану... Что еще добавить, ко всему необязательному, вышесказанному ... Когда я сажусь и снимаю очки, как правило невесть откуда появляется состояние легкой дремы с соответствующими последствиями, выраженными отяготевшими веками. Вслед за ними и прочими деталями лица. Мой взгляд блуждающ и я бы нелепо выразился беспредметен. Но самоуглублен.
На мое плечо Анатолий набросил алый стяг, напоминающий флаг СССР и КНР, что пробудило невесть из каких глубин и совершенно беспричинно (кроме колористической) бессмертную, оттого до зевоты осточертевшую фразу про некоего римского прокуратора: В белом плаще с кровавым подбоем. Да что я рассказываю? И так все видно ... Отменный портрет великолепного художника. И это не мнение, провоцирующее обсуждение. Это утверждение, не терпящее возражений.
Толя Умеренков увидел меня таким. Спустя некоторое время я тоже увидел себя таким. Потом я показал портрет моему зеркалу и теперь именно так оно меня и отражает.
Иногда жена видит меня прежним и пугается и забивается в угол на кухне. Но потом быстро приходит в себя и снова видит меня таким, какой я на портрете. Когда процесс узнавания меня, суетливого, мелкотравчатого, затягивается ... она идет к зеркалу и спрашивает: Свет мой зеркальце, скажи ... Правда что ли. (Что любопытно; пока я такой, как на портрете, хорохорюсь и хмурю брови, я, который не на портрете, печалится, тискает кепку и жует мятные конфекты – а почему, собственно ...)
А я уже сзади приобняв за плечи шепчу на ухо: Такой – такой. С ноткой угрюмого спокойствия, в чем-то немного абрекствующего и пр. В целом кондового, уходящего корнями в глубины прошлого в котором буксует память, изголодавшаяся по утраченному знанию ...