Увлекающийся человек д. быть стойким, выдержанным и в некотором смысле непоколебимым. Расслабленные привязанности проистекают от расшатанности и нетвердости характера, эмоциональной размягченности и склонности к неоправданному барству и необузданностям в безобидных фантазиях.
К примеру, если вовремя не избавиться от хорошей книги, то к ней, неизведанными силами влекомые, начинают подтягиваться тематически близкие, смыслы уже имеющейся расширяющие другие книжки, картинки и бумажки. Как говаривал Саша Адуев: «Вещественные знаки невещественных отношений» (смотри гениальную «Обыкновенную историю» гениального Гончарова). При пассивном непротивлении и скрытом поощрении. Иногда хочется пресечь, но внутренний голос нашептывает: «Не торопись пресекать, посмотрим, что из этого непредсказуемого стяжания (сутяжничества) выйдет».
Таким образом я с любопытством и без сопротивлений наблюдал за процессом прирастания, расширения и углубления поэтического мира русского (некоторые в этом месте возражают. Согласен. Пусть будет наполовину) поэта Надсона Семена Яковлевича в моей библиотеке.
Все началось с первого прижизненного сборничка стихов 1885 года, изданного тиражем 600 экземпляров. Тогда, в 1885 году, еще никто не подозревал, что молодой 22-летний поэт станет кумиром в разных социальных слоях подрастающего, а то уже и подросшего поколения. Гимназистки, студенты, экзальтированные барыньки, жертвы неравных браков с картины Пукирева, чиновный люд, бумагомараки, бесприданницы, бомбисты, в свободное от бомбометаний и пр. видов борьбы с проклятым самодержавием, время и пр. эмоционально неустоявшиеся в непритязательных вкусах персонажи, находящиеся в тревожном ожидании высоких чувств и в процессе пубертатных вызреваний. Одним словом, книжица эмоционально волнительная, вызывающая если не бурю, то небольшой штормик эмоций. К сожалению, спустя время – полный штиль.
Потом, минуя, второе издание, не помню откуда появилось третье и последнее прижизненное издание 1886 года.
А больше прижизненных изданий и не было. Семен Яковлевич в 1887 году, в возрасте 24 лет умер, но слава его, ставшая посмертной, не умерла. Таким образом два прижизненных издания у меня есть, а одного нет. Пусть это остается элементом специфического разнообразия. Отсутствие чего-либо тоже имеет свою притягательную силу.
Не сказать, что письма и дневниковые записи произвели на меня какое-то особое впечатление, но некоторое представление о личности страдающего поэта обогатило. В критике было много такого, что говорило о некоторой самолюбивой ущемленности молодого поэта. Очень критически отнесся Надсон к поэту Голенищеву-Кутузову. Это смутило, потому что в изумительной книге переписки В. Розанова со Страховым эти маститые русские философы сходятся во мнении, исключительно комплиментарно оценивая его творчество. А однажды, как водится у библиофилов, по случаю я приобрел рецензию Страхова (всех этих замечательных людей хочется украшать превосходными степенями) на сборник стихотворений Голенищева-Кутузова, написанную по случаю присуждения Пушкинской премии. Рецензия была прекрасна. И как только я это понял, тут же появился в библиотеке и этот сборничек. В прекрасном состоянии, изысканно орнаментированном, на чудесной бумаге отпечатанном ... Понятно, что и это тоже обогатило... Пришлось приобрести симпатичный сборничек стихов в орнаментированном переплете и самолично убедиться, что Голенищев, он же Кутузов совершенно замечательный человек. А потом попался в руки (тоже хороший, зачастую бесплатный способ обретения, которым руководит случай, несправедливо называемый слепым. Все встречаемые мной случаи были зрячими. За небольшим исключением) номер «Известий». И стало понятно, почему Надсон обиделся на Кутузова ... А потом притулилась на полочке к изданиям Надсона его переписка с Графиней Лидой, которая оказалась не графиней и не Лидой. Сама книжка была издана в 1887 году. Моя книжка была в обложке, которая была допечатана в 1902 году, где-то проплутала до 1927 года и попала в библиотеку ленинградского коллекционера Лемана, который был славен тем, что собрал хорошую библиотеку и имел несколько экслибрисов, один из которых украшает мою книгу. И если есть желание, то про Лемана можно почитать у Бердичевского в книге “Народ книги” и про экслибрисы Лемана тоже. И с чувством глубокого удовлетворения для себя отметить, что экслибриса, которым отмечена моя книжка, Бердичевский не знал, т.к. не упомянул. Т.е. несколько других упомянул, а этот нет. Суть в этом каверзная и в общем-то безобидная черта коллекционеров, подмечать упущения, в которые можно впихнуть свои находки ...
Есть опасность обрастания разнообразными сопутствующими изданиями, заставляющих ценить ту самую первую настолько сильно, что расставанье с ней становится невозможным. Много лет назад я купил первое издание поэта Надсона, о котором я слышал в язвительном, походя брошенном Северяниным: «Господина Надсона стишки».
Широко известная (правда в узких кругах – без шуток) история про графиню Лиду, которая как оказалось была вовсе не графиня. Да и не Лида. Или наоборот. Не Лида и не графиня. Кому как нравится.
Этой несчастной, полоумной женщине, которая совершенно неожиданно тайными тропами поклонниц вползла в историю русской литературы мы обязаны тем, что библиофилы смогли украсить свои библиотеки не часто встречаемым изданием “Графиня Лида”.
Тут бы хотелось остановиться, хотя сделать это достаточно сложно, потому что ощущаешь недоисчерпанность, недоговоренность, недозавершенность ... Не так ли во всем, в разной степени дорогой читатель? Это у Витязя было три дороги. У утонувшего в бесконечном разнообразии свидетельств минувшего путей неизмеримо больше.
