Библиофилы – народ не без недостатков. А если говорить прямолинейно, без экивоков, то надо сказать, что с недостатками. Причем недостатки очень часто терроризируют и держат в черном теле достоинства. Непредвзятые библиофилы готовы подчиняться воле обстоятельств и становиться, по мере потребности, предвзятыми. К примеру, не было у меня оригинального издания “Царицы поцелуев” Ф. Сологуба – я удовлетворил свое любопытство факсимильным переизданием 1996 года тиражом 500 экземпляров. А потом случилось так, что эту изящную эротическую, малотиражную, автором подписанную под номером 365 проиллюстрированную Владимиром Григорьевым штучку удалось приобрести. И если вот так случается, то это совершенно замечательно. Честь и хвала тем самым скромным стечениям обстоятельств которые одаривают нечаянными радостями ...
Многие библиофилы подобны Эрмитажу. Они с презрением и пренебрежением относятся к разнообразным копиям и всячески свои чахлые собрания уберегают от копий, которые в добротные советские времена издавало изд-во “Книга”. Я не таков. Я – другой. К копиям я отношусь с почтением. И если, допустим, мой въедливый взгляд выхватывает из захламленного пространства какую-нито копию, я ее подбираю, любовно протираю, навожу блеск подвернувшейся какой-нибудь никчемной, завалящей бархоточкой, после чего любуюсь, с долей взыскуемой придирчивости. Так однажды я подобрал гипсовую копию плакетки непревзойденного нашего Ф. Толстого, проделал описанные выше манипуляции и оказалось, что это оригинал. Из того ограниченного тиража, каковой был отлит, под наблюдением мастера для образовательно-эстетических нужд русского населения первой половины XIX столетия. Кто не знает эту историю? Никто не знает. За исключением редких представителей того меньшинства, которым выпала удача вперемешку с удовольствием периодически проходить мимо помоек и пр. мало достойных мест, куда несознательные граждане выбрасывают разнообразные оригиналы и их копии ..., и на которых история возложила торжественную обязанность подбирать, протирать, пояснять и подтверждать правила. Однако этот мой повествовательный вираж не касается книг.
Не вторгаясь в заповедные пространства малообразованных современников, каковых безусловное меньшинство, хочется обратиться к прочим, образованным, каковых, естественно, гораздо меньше малообразованных (такой вот смысловой казус) но кое-что подзабывшим современникам. Не в первый раз хочется напомнить (есть много такого, о котором приятно напоминать), что книга не столько источник знания (хотя и это тоже), сколько необычайно приятный объект наслаждения, любования, смакования и пр. из области сугубо позитивного, эстетически безупречных, сердечно разнообразного. Обратите внимание, как хороша небрежно положенная (брошенная – не позволяет) на стол хорошая книга. Как придать оправданный смысл любому столу? Естественно, положив на него книгу. Не кусок жратвы, не карданный вал с гаечным ключом, а именно книгу. Это касается и пр. горизонтальных поверхностей. Чем обеднены поверхности вертикальные? Именно тем, что нельзя книгу положить. Только прибить. Что наносит несомненный физический вред дорогому предмету. Стол (и не только он) обретает осмысленность, нужность и изысканность. Окрестные предметы подчиняются естественному диктату сгустка, концентрации эстетической, духовной, познавательной энергии, которую источает небрежно положенная ... См. выше.
Для примера на нашей первой картинке аккуратно (в данном случае – никакой небрежности... Как-никак раритет) положена “Книга маркизы” (в среде искушенных библиофилов именуемая средней). Переплет – тончайшей выделки телячья крашеная кожа с изящно тиснеными орнаментированными рамками.
Не лишенные фривольности и эротизма в цвете литографированные картинки Константина Сомова.
Или вот на второй картинке крепко сбитый цельнокожаный, прекрасный, в сдержанном лаконизме переплет английского издания Роберта Бернса. С хорошей особенностью – сборник подписан кем-то неведомым ведомому Стеничу – пасынку Иннокентия Анненского. Тоже поэта, но меньшего – на милитаристском языке – калибра. В том смысле, что даже при попадании в жизненно важный орган лучшее его стихотворение духовной травмы, т.с. сердечного рубца, не оставит.
