Пепельница.
Собственно пепельница в данном случае не главное. Это незамысловатая круглая стекляшка диаметром сантиметров десять и в форме приплюснутого бочонка. Никаких эстетических изысков в ней нет и она глубоко и порочно функциональна. Но при всей своей статичности она может служить смысловой канвой повествования о том, как пустячные случаи, приправленные случайными вещами порождают сначала интерес, потом увлечение, и затем нечто такое, что навсегда въедается в личную жизнь постоянным присутствием. Эта пепельница принадлежала великому русскому библиофилу, библиографу, экслибрисисту, автору множества научных трудов Удо Георгиевичу Иваску.
Он курил папиросы. Сидя в своём московском кабинете за исполинским столом он работал над очередным выпуском “Описания русских книжных знаков”, курил упомянутые папиросы и встряхивал, не отрывая взгляда от рабочего листа, пепел именно в эту пепельницу. В этом, т.е. во встряхивании пепла, я достойный преемник и продолжатель. Т.е. в меру отведенной природой скромности вплетая свое современное бытие пробуешь проигнорировать внезапно- преждевременную точку его жизни и духовно реанимировать эту грандиозную личность для нелюбопытных потомков. Для нас это вдвойне важно. Удо Георгиевич – эстонец по рождению, человек русской культуры по вкусам, привязанностям. Не это ли благородный интеграционный пример?
На край упомянутого грандиозного стола Удо Георгиевич любил сажать очаровательное дитя – свою дочку Елену. Она листала кнебелевские издания, или наблюдала как работает отец или с любопытством разглядывала его гостей. Среди них были Валерий Брюсов, Константин Коровин, Мешков, Рундальцов и, естественно, все наиболее значительные деятели русской библиографии. Между прочим русский серебряный век – это не только литература, изобразительное искусство, Русские сезоны в Париже, Дягилев, Рахманинов, т.е. не только то, что у всех на слуху. Богатство русской культуры позволяет неслыханную роскошь – итоги жизни многих гениев использовать узко профессионально, вдали от интересов широких масс. Именно поэтому современники таковыми и остаются – именно широкими и именно массами. Это к слову.
Так вот. К Удо Георгиевичу приходили Боднарский, Ульянинский, абсолютная и исключительно культурная содержательность каждого из которых могла бы быть предметом самостоятельного исследования. Спустя много лет я ощутил это незримое и гигантское влияние на себе. На тихой улочке Лидии Койдула в Тарту я посетил дом, в котором жила Елена Удовна Иваск-Кульпа. Дом был двухэтажным и небольшим, с претензией на отчуждённую усадебность – на шесть квартир, с досадными признаками социалистической стандартизации. Но всё равно он был хорош палисадниковым предисловием перед подъездом и необременительной стилистикой скромных архитектурных излишеств.
Елена Удовна жила на втором этаже, а вход в подъезд был с кодовым замком. Я позвонил. Она выглянула в окно второго этажа и сказала: “Сейчас я спущу бумажку, на которой записан код. Бумажку не выбрасывайте – она у меня одна”. После этого стала спускать из окна бумажку на нитке. Я до сих пор не могу понять, почему мы избрали такой непростой способ передачи листка бумаги с записанным кодом из рук в руки. Возможно потому, что она боялась, что бумажку унесёт ветром, это что касается ниточки. Прочитать код она не могла, ибо была практически слепа. Ей исполнился 91 год. Это была пожилая и красивая женщина, находившаяся в полной гармонии с возрастом, не имевшая ничего общего с остатками блядской красоты и осанки Лили Брик или, скажем, с изжёванными временем внутренностями, упакованными в глянец пластически перетянутой кожи легендарной Галы – музы Дали. Именно это пришло мне в голову в первую нашу встречу и не покидало меня на протяжении всей истории нашего общения. Именно думая о Елене Удовне мне пришло в голову, что женщины делятся на умных и глупых (как, впрочем, и мужчины. Согласен – не очень мудрая мысль). У женщин контраст между глупыми и умными разителен. Глупые – это те, которые не хотят стареть. Отсюда и наотмашь бьющие признаки идиотизма, степень величины которого зависит от усугубляющегося возраста и радикальных попыток преодолеть признаки старения. Таковым женщинам, в качестве оздоравливающего и интеллектуально-реанимирующего средства, я рекомендовал бы периодически смотреть лист Гойи из “Капричоса” – “До самой смерти”. Нет ничего глупее кокетства престарелой дуры. Нет ничего смешнее, нежели костяк обтянутый остатками кожи корыстными усилиями пластических хирургов. Оставим глупых. Скажем об умных. О тех, кто стареет с умом, в гармонии с природой, обретая с каждым годом иные признаки красоты. Глуп тот, кто не может видеть осеннего очарования в достойном увядании. В этом увядании иная, более статичная, нежность, красота и теплота гармоничного завершения. Ничего – впопыхах, в отчаянии.
Такова была Елена Удовна в нашу первую и последующие встречи. В ней была прелесть хрупкости и беспомощности. Она перемещалась легко, аккуратно и бесшумно, выставив вперёд руки, как бы предупреждая окружающие её предметы о собственной незрячей беззащитности. Видела она плохо. Работала над мемуарами о муже – известном эстонском философе Кульпа, в насыщенном свете настольной лампы, пользуясь лупой. И была бесконечно умна, тиха и интеллигентна, без тех двусмысленностей, которые вложили в эти определения демократы последней волны. Я утверждаю, что интеллигентные люди – это совесть нации. В смысле истинном. Не обленившаяся аристократия. “Старею, стала всё забывать. – Что же вы забываете? Латынь забываю”. Такой выразительный диалог имел как-то место. Кроме латыни она знала немецкий, французский и английский. Возможно она знала ещё какие-то языки.
Она достала как-то изящное и малотиражное изданьице Иваска – его генеалогию, изданную на французском языке и сказала, как о само собой разумеющемся: “Вот почитайте. Французский-то вы знаете”. Ещё бы. Естественно. Конечно я не знал французского. Мне стало неловко за свою претензию на хотя бы относительную интеллигентность.
В этом знакомстве была легко уловимая светлая печаль. Я присутствовал в месте, где заканчивалась блистательная династия Ивасков, во времени, которое было подчинено памяти гениального Удо Иваска, растворенной в разрушающемся уюте квартиры. На стене ещё висели с изысканным вкусом оформленные самим Иваском графические работы, миниатюры и очаровательные безделушки своим содержанием и смыслом, входившие в сердцевину жизни, уходившей в прошлое. Над изголовьем потертой кушетки времён минималистического социалистического хрущёвского модерна висела изумительная пастель – портрет жены Удо Георгиевича работы Рундальцова. Здесь не стоило особо умничать – портрет был из разряда тех, в которые влюбляются. В размашистом центростремительном лёте пастели – при каждом новом взгляде зарождался и жил образ красивой женщины. В центростремительном – всегда зарождение. Легкий туманный флер четко выверенной небрежности. В девичестве Фролова из старинного русского купеческого рода.
Это было удивительно.
Лишний раз напоминать основные даты биографии выдающегося русского библиографа, библиофила экслибрисиста нет нужды. Особенно если дело касается аудитории, состоящей из людей знающих, просвещенных и разнообразно библиофильски осведомленных. На каковых мы и рассчитываем. Но это с одной стороны. А с другой стороны не стыдно и напомнить лишний раз. Опыт показывает, что в определенных темах и областях лишний раз редко бывает лишним. Не об эстрадных звездах говорим; не о Киркорове с Пугачевой и прочих выводках творческих недоносков, а о величинах действительно значимых, воспоминание о которых вносят в душу баланс, гармонию и покой. Вот и воспомним.
Удо Георгиевич Иваск – родился в имении Керсель (Феллинский уезд), закончил Юрьевскую гимназию и уехал в Москву. В Москве он стал выдающимся русским библиографом, библиофилом, экслибрисистом, исследователем, ученым, эстетом и художником и все перечисленное можно облечь в оправы превосходных степеней, не боясь впасть в состояние восторженной чрезмерности и несдержанности. Бывают люди удивительной жизненной организации, заданности и сконцентрированности на некоторую мистическую, духовную и предначертанную свыше заданность на достижение достойных целей. Нам остается только гадать об этом мистическом рациональном предназначении. В компактной, сконцентрированной ладно скроенной жизни Удо Георгиевича все признаки оправданности и целесообразности человеческого бытия (именно бытия – в бесспорных, фундаментальных определениях), что в общем-то должно быть целью любого вменяемого существования. Не бессмысленного кружения за баблом (сколько бы потом ни было отстегнуто на благотворительность – все равно бессмысленно) а подогнанная к духовному рационализму логика безупречного движения: благородная цель и последовательное, освещенное неустанным трудом, движение к ее осуществлению. Результат его жизни конспективно, как и подобает библиографии, сведен в 35-ти страничную брошюрку “У. Г. Иваск. Библиография”. (2-е, дополненное издание. Aleksandra. Таллин. 2001).
Вернемся к нашему лаконичному упоминанию о фактах его биографии. В ней несколько дат, которые можно отнести к разряду жизнеопределяющих, выходящих за рамки его профессиональных занятий и имеющих признаки судьбы. Это упомянутый отъезд в Москву. Он хотел быть художником, но по причине возрастных ограничений в Училище живописи ваяния и зодчества во вступительных экзаменах он принять участия уже не смог. Тем не менее он познакомился и некоторое время учился у выдающегося русского художника К. Коровина. У. Г. не стал профессиональным художником. Вместо художника Иваска мир обрел великолепного, высокоэрудированного, а что самое главное, талантливого ученого (бывают ученые и не талантливые. Усидчивые, занудные, внимательные к мелочам, любящие обыденность. Этим и полезные) - исследователя, автора блистательных работ. Фактом его судьбы стала женитьба на Анне Александровне Фроловой. Рождение дочки Елены. Ну и конечно фактом предначертанной судьбы стал переезд в Тарту в 1920 году в качестве оптанта.
Сложно, по прошествии длительного периода времени говорить был ли благом этот переезд. С одной стороны, У.Г. вернулся на родину в относительно благополучный быт. Е. У. вспоминает (я имел счастье общаться с Е. У., восхищала память): “Приехали 14 сентября. Было промозгло и сыро. С обеда зарядил нудный дождь и как бы заливал наше настроение. Радости не было. Была растерянность и потерянность”. – А какой культуре больше принадлежал У.Г., русской или эстонской? – К культуре нельзя принадлежать по национальному признаку. – М.б., какая культура создала его? – Конечно, русская. Он состоялся в Москве. Все осталось там.
За пределами много раз написанной и цитированной биографии Удо Георгиевича остается то, чему крайне сложно пробиться сквозь толщу превосходных степеней. Это когда он откидывался на спинку рабочего кресла, закрывал, допустим, уставшие глаза и чему-то улыбался. Вокруг тихо и неспешно протекала обыденная жизнь. Допустим в один из дней начала 1921 года. 22 января. 4 месяца прошло с момента возвращения в Тарту (среди прочих оптантов) из голодной Москвы.
Январь месяц. Ветер стих, Должно быть и соседка уснула. К чему это я? Ах да. К очаровательному стихотворению, написанному для домашних. У. Г. простил бы нас (я думаю). Никого не осталось. Осталось его имя.
Ветер стих, соседка спит
Кунца обнимая
Лелино перо скрипит,
Буквы выжимая;
Мемме с Пойсем улеглись
И храпят со свистом,
Рядом в доме заперлись
Ведьма с трубочистом.
Город погружен во мрак,
Ватерёк воняет,
Папа красный весь как рак
Песню сочиняет
Мама занята романом,
Строки пропуская,
Паучек за тараканом
Гонится хромая.
Юра вешает цариц
У себя в квартире
И доволен без границ,
Что собрал всех в мире.
Дядя Пава видит сон –
Ребане во фраке –
Нет сомненья, это он
В золоченой раке.
(Далее две строки зачеркнуты)
А за нею на стене
Виден ряд свеч сальных.
Тетя Женя в полусне
Ловит блох нахальных.
У. Иваск.
В стихотворении несколько легко угадываемых образов близких У. Г-чу людей. С которыми он коротал этот ничем, кроме домашнего тепла, не примечательный зимний вечер: Лелино перо скрипит – Это дочь Елена. Папа красный весь как рак песню сочиняет – это сам У.Г. Мама занята романом – это об Анне Александровне – жене У. Г. (Урожденной Фроловой, из знатной купеческой московской фамилии). Намного пережила У.Г., умерла в 1948 году и была похоронена рядом с У.Г. на Ново-Иоанновском кладбище (теперь Пуйестеэ). Юра вешает цариц – это про Юрия Иваска, племянника У.Г., известного в будущем русского поэта и публициста, прожившего долгую жизнь в американском изгнании одной неослабной страстью – страстью к русской литературе, к поэзии особенно. А вот “Дядя Пава видит сон” – это отец Юрия Иваска и родной брат У.Г.
В этом теплом, непритязательном стихотворении все – домашнее. Начиная с почерка. Исследователям творчества У.Г. известен его безупречный почерк – как искусство, как вершина русской каллиграфии, со стилистическими особенностями. Стихотворение написано расслабленной рукой, притупленным карандашом.
Бесстрастное, с известной долей официоза это время можно назвать Тартуский период деятельности (Сентябрь 1920 – май 1922). У.Г. прибыл в Тарту 14 сентября как оптант, вместе с женой и дочерью. Трудно оценивать его решение вернуться на историческую родину спустя без малого 100 лет. Тем не менее в его поступке угадывается некоторая доля совершенной ошибки, которую, У.Г. безусловно осознавал, (которую так не любят признавать ее совершившие).
Человек русской культуры, вросший привязанностями, дружбой, приязнью в московскую жизнь, в разнообразие этой жизни, в научную среду поменял все это на благополучие сомнительного, мещанского, бытового достоинства. В Москве он оставил блистательно и насыщенно прожитые годы. В этом сказочном времени, насыщенном надеждами, образованием, неустанной работой и чередой бесспорных триумфов и друзьями оставались главные итоги его жизни. Возможно он этого до конца не осознавал. Он соблазнился предложением заведующего Тартуской Университетской Библиотекой Фридриха Пуксова (в независимой Эстонии – Пуксоо). В Эстонии было сытно и тепло. Нам представляется, что в этом предложении была значительная часть обмана. В крайнем случае равнодушия. В Тарту Иваска не оценили как выдающегося ученого библиографа, талант которого нужно было использовать не в бесконечных разборах книжных завалов и их каталогизации. В Эстонии была проблема с национальными взаимоотношениями.
У.Г. знал цену мелочам. Он хорошо представлял из чего соткана жизнь. И как реанимировать прошлое. Стоит прислушаться к мнению самого У.Г. Смысл его мнения легко соотнести с фактом нашей публикации. Вот что он писал в предисловии к “Родословной Иваск и родственных им фамилий” в 1914 году: “Я не пренебрегал никакими, так называемыми, мелочами, ибо все те мелкие подробности которые нам представляются и излишними и утомительными, становятся драгоценными по прошествии времени, потому что живо и без прикрас рисуют нам нравы, обычаи, привычки исчезнувших поколений и жизнь, имевшую совершенно другой уклад, чем наша”. (как трагична и неумолима логика бесстрастного бытия. На смену одному осознанию приходит другое. Замещает разрушенное, чтобы быть разрушенным впоследствии. С трагедией обыденного осознания неминуемого ...) Примером бережного и кропотливо-любовного отношения к мелочам прошлого, которые со временем меняют свой масштаб, смысл и духовную суть может служить еще один автограф У.Г. из нашего собрания. Это копия письма Софии Живаго исполненная безукоризненным почерком У.Г. (Источником обширного рукописного материала, - вспоминала Е.У.- были выписки из разных архивов, различные рукописи и фамильные документы в виде всевозможных удостоверений и дипломов, грамот, духовных завещаний, описей имуществ, договоров, отчетов, писем деловых и частных, воспоминаний, пригласительных билетов на свадьбы и т.д.).
