Несколько слов о коллекционировании
Все что-то собирают. Никуда не денешься. Простейшее собрание, которым обладают все – это комплект прожитых лет. У каждого обреченного свои особенности этого невеселого богатства. Кто-то гордится качеством, кто-то его стыдится, но все страдают от его чрезмерности. Вероятно это единственный вид навязанного природой собрания, где количество наводит тоску, потому что сопровождается обостренной утратой качества. У женщин это вызывает истерику. Этот всеобщий, насильственный, стержневой, магистральный, жизнеопределяющий вид коллекционирования маскируют от самих себя бесперебойным приобретением вульгарной бытовухи, бездны вещей, которые требуют ухода, но, в конце концов, изнашиваются, ветшают, захламляют быт и кончают свой век на свалке.
Осмысленные личности впадают в соблазны системных и тематически осмысленных собраний, выводя собранное из области прилагательного значения и придавая ему существительный характер. Коллекционеры с сильной тягой к количественным показателям и со статистическими склонностями собирают марки, боны, открытки, монеты, спичечные этикетки, винные бутылки и прочие широко тиражированные приметы истории и современности. На мой, глубоко субъективный взгляд, это несчастная категория собирателей.
Добиваясь некоторой плохо сформулированной степени тематической полноты они превращаются в рабов безликого множества одного и того же, эстетические нюансы которого почти не имеют значения. Трудно было в советское время без слез сострадания смотреть на поношенных филателистов с затравленным взглядом, обреченно выкупавших по абонементу очередную партию марок в филателистическом магазине. Трагична согнутая фигура сосредоточенно обмершего филателиста над кляссером марок. Что он рассматривает в лупу на очередной миниатюре с универсальной подписью “Почта СССР”?
Среди поточно, многомиллионно производимых марок было невероятное количество всевозможной юбилейной ерунды, но ее все равно покупали. Потому что деваться было некуда. Угрюмые филателисты отдавали немалые деньги только во имя того, чтобы в их собрании не было пропусков. Если, скажем, к юбилею Назыма Хикмета выпустили марку, то они должны ее иметь. В противном случае в их собрании не будет хватать Назыма Хикмета. И не важно, какие чувства вызывает у них эта своеобразная турецкая личность поэтически-коммунистических склонностей. Советские коллекционеры обреченно приносили жертву тематической полноте, в которой не было ни малейшего смысла. Приличнее судьба у бонистов, с нумизматами и филокартистами – теперь это можно продать, иногда за неплохие деньги.
Есть собиратели презирающие формальные признаки статистической полноты. Их интересует полнота содержательная. Здесь своя эмоциональная скорбь, рожденная хорошо определимым интеллектуально-пассивным паразитизмом. Собиратель стремился к приобретению того, что находилось в вопиющем противоречии с функциями бытовой пользы, но несло в себе функции шкатулочки, в которую удобно прятать эмоции духовного содержания. Чтобы нахлынуло что-то возвышенное и отвлекло от серятины актуальных будней, нужно просто достать и вспомнить. Несложно догадаться, что такие особенности имеют книги, автографы, произведения живописи, графики, памятные предметы обихода и т.д. Ущербная функция экономически осмысленного размещения капиталов в гарантированно ликвидных вещах, в данном случае, мы не имеем в виду.
Приятно погрузиться в мир тщательно и со вкусом собранной коллекции и, как подобает счастливому человеку, времени там не наблюдать. Горе случится позже. Когда выберешься и захочешь окунуться в реальность, окажется, что время истекло и уже пора. За пределами кабинета отшумела действительность с весельем, живыми людьми, привязанностями, настоящей любовью и простенькими флиртами. Но в осиротевшем, обездоленном виде, потому что все это было для вас. Но без вас. А вы - на выход. И, лишенный живого стержня внутреннего мира ушедшего хозяина, осмысленно существовавший предметный мир превращается в груду хлама.
Нужно опасаться чрезмерностей в этих глубинных увлечениях потусторонним, которым грешат качественные собрания. Но сложно рассчитать допустимую меру увлечения. Вот и я не могу понять степени содержательной глубины моей небольшой коллекции, посвящённой жизни Удо Георгиевича Иваска, выдающегося библиографа, экслибрисиста и художника.
Пепельница
У предметов есть предательская особенность - переживать своих хозяев. На моем столе стоит пепельница - незамысловатая круглая стекляшка диаметром сантиметров десять, в форме приплюснутого бочонка. Никаких эстетических изысков в ней нет и она, как и подобает, простецкой бытовой вещи, порочно функциональна.
И все же, в ней ощущается некий существенный признак исключительной заслуженности, который вещи обретают, устояв во времени. Пребывая в естественном состоянии материально-неодушевленной глухоты она порождает живое чувство проникновенного ощущения чужого прошлого. Пепельница - это отстраненный, со скромной и прикладной периферии бытия, повод для воспоминаний о том, что было чужой историей. Стекляшка очаровательна своей какой-то снисходительной отзывчивостью на время. Она утратила первозданную незамутненность, чистоту слезы, и как-то по-особому, изысканно помутнела едва уловимым оттенком, блекло переливающимся намеком какой-то уставшей зелени, не имеющей аналогов в палитре.
Эту пепельницу мне подарила Елена Удовна Иваск, дочь великого русского библиографа, библиофила, экслибрисиста, человека широчайшего интеллекта, выраженного в разнообразии созидательных занятий глубокой духовной содержательности. Для Удо Иваска уместны все превосходные степени возле благородной и всеобъемлющей темы книг.
В один из своих приездов в гости к Елене Удовне в Тарту я стоял возле открытого, в теплое лето, окна и курил, стряхивая пепел в эту изящную стекляшку. “Вы курите, - сказала Елена Удовна, - возьмите эту пепельницу себе. Вам будет приятно – это пепельница моего папы”. Действительно приятно. Теперь я несу ответственность за нее. Я уважаю ее историю и не тороплюсь бросать курить. Она как бы примиряет меня с неистребимой страстью к табаку.
Собственно пепельница – это не главное. Она может служить началом мысленного пути в избранные фрагменты прошлого. Это удел выразительных мелочей - порождать сначала интерес, потом увлечение, и затем глубокое ответное чувство на безответное минувшее, которое постепенно въедается в личную жизнь постоянным, неистребимым присутствием. Как это ни странно, но чужое прошлое, вносит свет и чистоту в собственную жизнь.
Удо Георгиевич Иваск. Его жизнь и деяния
Говорят время всесильно. Оно вынуждает следовать правилам последовательности, установленным своей властью. Внешняя жизнь – это цепь событий, сплетенных в единый путь из главного, запутавшегося во второстепенном.
Чем содержательней человек, тем более он независим от времени, от общих правил бытия, от унылого хода обреченности, от безнадежного отчаяния угасания. Внутреннее лицо – объект не физиологический и не нуждается в опытах пластических хирургов. Оно определяется разнообразием духовного содержания. Хочется проигнорировать внезапно- преждевременную точку жизни Иваска и реанимировать эту грандиозную личность для нелюбопытных потомков. Духовная жизнь Удо Георгиевича благополучно миновала дату его смерти в 1922 году и добралась до сегодняшнего дня актуальной содержательностью его творческого и научного наследия. Он сделал много. Библиография его трудов, изданная вторым изданием в 2001 году, состоит из 83 позиций только опубликованных трудов. За каждым названием добросовестное, тщательное исследование.
Между прочим русский серебряный век – это не только литература, изобразительное искусство, Русские сезоны в Париже, Дягилев, Рахманинов, т.е. не только то, что у всех на слуху. Богатство русской культуры позволяет неслыханную роскошь – итоги жизни многих гениев использовать узко профессионально, вдали от интересов широких масс. Именно поэтому современники таковыми и остаются – именно широкими и именно массами. Это к слову.
С описанием внешней стороны биографии Иваска просто. Он родился в декабре 1878 года в имении Керсель Феллинского уезда и был вторым сыном Георгия Фомича Иваска, арендатора имения Керсель и Елизаветы Ивановны, урожденной Бремпель. У него было два брата: старший – Эрих, младший Пауль и сестра Илона. Семья была зажиточной, нужды не знала, дети воспитывались в покое и благополучии. То есть воспоминания о детстве носили идиллический характер. В 1889 году Удо Иваск с братьями, сестрой и матерью приехал в Юрьев. Пришла пора получать систематическое образование. Год он проучился в гимназии и перешел в Юрьевское Реальное Училище, которое успешно закончил в 1897 году.
В июле того же года он был уже в Москве, решительно настроившись поступить в Московское Училище Живописи, Ваяния и Зодчества. Он поселился на квартире своего дяди Адама Фомича и с головой ушел в подготовительные занятия искусством. С 10 до 16 часов в мастерской Константина Коровина, по вечерам у классного художника Василия Мешкова. В августе 1898 года он блестяще выдержал конкурсный экзамен, но в Училище не попал, ввиду нелепой случайности. Одновременно с экзаменами был принят новый устав Училища, по которому возраст поступающих был ограничен 20 годами. Удо Георгиевич в новое правило не вписался.
Эта случайная нелепость потрясла Иваска. В объективном и бесстрастном анализе этой случайности со стороны можно успокоиться простой констатацией: сколько в одном месте убыло, столько же в другом месте прибыло. Русское искусство лишилось блестящего живописца. Но русское книговедение обогатилось выдающимся ученым - библиографом, основателем отечественной экслибрисистики.
В ноябре неудачного 1898 года Иваск поступил на службу в частную коммерческую контору Гретер в качестве доверенного.
В 1906 году Удо Георгиевич удачно, по любви, женился на москвичке Анне Александровне Фроловой. В 1908 году она получила приличное наследство и Удо Георгиевич с легким сердцем ушел со службы. В 1907 году Иваск поступил в только что открывшийся Московский Археологический Институт на археографическое отделение. В 1910 году он его закончил со степенью ученого архивиста. В том же, 1910 году у него родилась дочь Елена.
Московское бытие во все времена отличалось напряженной энергетикой протекавшей там жизни. Хронология главных событий русского периода жизни Иваска пробивалась сквозь плотную и разнообразную, научную и исследовательскую деятельность в малоисследованных темах библиографии. Завершение очередного этапа исследований сопровождалось изданием его трудов. Этими изданиями он отсчитывал блистательные этапы своего московского бытия. Лучшие и фундаментальные произведения становились событиями в культурной жизни России. Можно вспомнить хрестоматийное исследование “Частные библиотеки в России. Опыт библиографического исследования” в двух частях, опубликованное в 1911 – 1912 годах в журнале “Русский библиофил”, о котором известный специалист в области русской книги Николай Юрьевич Ульянинский писал: “Труду У. Г. Иваска .... принадлежит почетное место не только в русской библиографии, но и в русской науке вообще”. После публикации еще одного труда Иваска “Описание русских книжных знаков” (в разные годы было издано три выпуска), ставшего основой для всех последующих исследований в области экслибрисистики, автор был признан бесспорным “классиком русского книжного знака” (Павел Наумович Берков). Упомянутые труды – лишь фрагмент разнообразного творческого наследия.
Неудержимая энергичная деятельность Иваска споткнулась о последний, судьбоносный факт его биографии. В 1920 году он получил предложение поступить на работу в Тартускую библиотеку от заведующего Фридриха Пуксова (позже Пуксоо). В сентябре Удо Георгиевич с семьей прибыл в Тарту как оптант.
Больше ничего выдающегося в его жизни не случилось. Он по-прежнему много работал, рисовал, но жизнь в Тарту неожиданно утратила прежнюю содержательность. Он оказался за пределами круга, в котором происходили события, масштаб и значительность которых могли бы его серьезно увлечь.
В своем последнем письме в Москву своему другу и единомышленнику, известному библиографу Богдану Боднарскому он писал: “Вообще я жизнью доволен, насколько ею может быть доволен человек, считающий, что он свой век уже прожил”. Вот такое лаконичное и в то же время исчерпывающе трагичное признание. Письмо датировано 2 ноября 1921 года. 15 мая 1922 года, в возрасте 43 лет, Удо Георгиевич умер от туберкулеза.
Вещи. Их простые истории
Чудесный альбом в светло-зеленом переплете с коллекцией экслибрисов, работы Иваска, появился в моей библиотеке, по внешним приметам, случайно, по глубокой сути закономерно. Любой библиофил знает, с чего надо начинать, чтобы получить желанную книгу в библиотеку. Нужно как следует ее захотеть. Как только это случилось и степень желания достигла своей динамичной напряженности, способной двигать предметы на расстоянии, эта книга, в ее неведомом пребывании, начинает испытывать смутное беспокойство, ответное чувство и желание вырваться из плотного ряда соседних книг. Это не мистика – это правда. Сейчас уже неоспоримо доказано, что книга – существо живое. Если конечно проигнорировать такую скучную вещь, как трезвый и прагматичный взгляд на предметный мир. Скорость встречного движения книги зависит от величины вашего духовного магнетизма. В конце концов она оказывается в ваших объятиях и вы испытываете чувство, закономерно произошедшей, приятной неожиданности.
В период моего общения с Еленой Удовной у меня было не более десятка клишированных экслибрисов, работы Удо Георгиевича. Безусловно хотелось иметь коллекцию. Это неотступное и навязчивое желание триумфально завершилось телефонным звонком моего приятеля: “Тут один персонаж продает альбом с какими-то картинками. Запиши телефон”. Персонажем оказался корреспондент одной эстонской газеты, которого по редакционным делам носило по югу Эстонии. На каком-то убогом, исключительно сельскохозяйственном хуторе, в заброшенном ряду драных учебников, времен первой независимости, стоял альбом с коллекцией экслибрисов Удо Иваска. Она утратила свою историю. Хозяева хутора с недоумением разглядывали принадлежавший им альбом и пожимали плечами. И с легким сердцем расстались с ним, чтобы не вносить диссонанс в практичный мир сельских занятий.
Коллекция была компактна, изящна, скомплектована в хронологической последовательности и предварялась ранее нигде не публиковавшимся фотопортретом. Бесспорную ценность этого комплекта придавали пять оригинальных рисунков тушью наиболее интересных книжных знаков, которые впоследствии были тиражированы в нескольких, различающихся по цвету разновидностях. К выдающимся произведениям искусства малых форм графики можно отнести рисунок экслибриса для библиотеки артиста Московского Малого Театра Ивана Гавриловича Вишневского. Изысканно лаконичная композиция из превосходно стилизованного букета цветов заключена в круг, по ободу которого каллиграфически безупречно исполнена надпись: “Библиотека И. Г. Вишневского”.
Рисунки Иваска. Великое совершенство малого. Короткое отступление
Тут уместно сказать об Иваске, как о художнике. Он автор 35 книжных знаков и множества рисунков. В любом бескорыстном увлечении сразу же ощущается артистическая легкость исполнения. Нет ощущения тяжести требований привередливых заказчиков. Экслибрисы он выполнял по велению души, по соображениям личной приязни к хозяевам избранных библиотек. Это эстетическая реплика, глубинное изящество мастера, выраженное в прихотливой стилистике богатейших барочных орнаментаций, облюбованных мастерами Мира искусства.
Вот что вспоминала Елена Удовна Иваск: “Я любила смотреть, как папа рисует. Это были графические рисунки изящных, поражавших воображение неистощимой фантазией и беспредельным разнообразием виньеток, или логичных и умных, по существу замысла, экслибрисов, исполненных тушью. Виньетки и просто иллюстрации зачастую предназначались для художественных изданий, которых издавалось тогда немало. К примеру папа рисовал для таких журналов, как “Лукоморье” и “Искусство в Южной России”. В его графике были мотивы кружевных узоров, растительных орнаментов. Пейзажи папа любил рисовать акварелью. Их сюжетами становились прелестные крымские виды, примечательные архитектурные композиции ... Он превосходно владел старинным, сказочным искусством вырезать портретные профили из бумаги. До сих пор я храню исполненный таким образом мой детский профиль и профиль моей мамы (в настоящий момент их местонахождение неизвестно – А.Б.) Сколько я помню папа рисовал постоянно. Это было счастливым сочетанием душевной потребности и способом отвлечься от профессиональных занятий библиографией. ... Свои рисунки папа выполнял с поразительной скоростью. Он слегка набрасывал контуры будущей работы карандашом и потом работал тушью. (Это хорошо видно на одном из незаконченных рисунков, находящимся в моем собрании: легкая небрежность подготовительного абриса, обозначающая границы общего и формат составных деталей и больше никакой, подготовительной, карандашной суеты. В намеченных пределах - изощренная вязь дробно проработанных деталей, с головоломным переплетением растительных стилизаций, скрепляющих композицию. Для всех деталей своя мера условности в изображении, живой процесс зарождения и развития творческой манеры, интуитивно угаданная мера возможных обобщений – А.Б.) Надо ли говорить, что подобная работа требовала абсолютной твердости руки, верного глаза и врожденного чувства гармонии. Техника исполнения была точная и безупречная в изложении мотивов, требующих симметрии. Очень хорошо помню, как папа рисовал экслибрисы. Он не делал предварительных эскизов разных вариантов. Композицию он вынашивал в голове и, садясь рисовать, он знал, как будет выглядеть результат его работы. Композиция определялась содержанием книжного собрания и личными привязанностями человека, для которого книжный знак исполнялся. Первый экслибрис папа нарисовал в 19-летнем возрасте для библиотеки отца в марте 1898 года. Он был тиражирован в технике литографии в 1900 году. Великий художник Константин Коровин, учеником которого папа был на протяжении года (в 1897-1898 гг.) очень сожалел о том, что папа не пошел по пути художника.”
Можно подолгу разглядывать рисунки Иваска, исполненные тушью. Сочетание белого с черным - это самый выразительный колорит и самая экспрессивная цветовая напряженность. В промежутке расположена вся мировая живопись с безграничным обилием и разнообразием колористических манер. В этом секрет и потаенное очарование колористического разнообразия всей черно - белой графики. Тушь на белом фоне, на свете пустоты, обладает исчерпывающей глубиной черного цвета. Она придает монументальную масштабность даже незначительным по размеру произведениям. В этом прелесть и компактное удобство малых форм графики.
Вообще же малое уже само по себе очаровательно. В малом легче воплощать представления о гармонии. В нем ближе путь к совершенству. Независимо от количества составляющих, они - в пределах обозрения. В малом отсутствует раздражающее и деструктивное в искусстве торжество грубой силы. Здесь зарождается власть самоценности. Дух не захватывает и не поражает воображение – никаких склонностей к содержанию книги Гиннеса – самой бессмысленной книги современности.
Маленькое контролируемо. Оно очаровательно, изящно и аккуратно, потому что за маленьким легко ухаживать. Большое – громоздко, требует кропотливого ухода, рассеивает внимание, если и позволяет сосредотачиваться, то только на деталях. А они скучны своей ячейковой функциональностью и приспособленчеством скромной части нескромного целого. Бесстыдно большого. Детали будничны, нелепы и всегда, образно говоря, в пыли. В усталом стиле повторяемости, раздраженной усталости. Заунывной заезженности.
Громоздкое трудно заставить подчиняться законам гармонии. Оно давит и обезличивает.
Маленькое поощряет одиночество, уют и духовную сосредоточенность.
Именно это приходит в голову, в процессе молчаливого, созерцательного общения с листами малой графики. Стильные и изящные миниатюры – экслибрисы – духовно вместительны и беспредельны во вкусе.
Миниатюра – эстетика просто контролируемой безупречности. Не надо бегать на другую сторону пространства, скажем улицы, чтобы оценить композиционную стройность. Изящество творческого наследия. Чем больше творческое наследие, тем больше перечисленных свойств массивного.
Елена Удовна Иваск. Дочь. Конец династии
Впервые я встретился с Еленой Удовной Иваск в 2001 году. Она жила на тихой и зеленой улице Лидии Койдула в Тарту в двухэтажном небольшом доме, с претензией на отчуждённую усадебность – на шесть квартир, с досадными признаками социалистической стандартизации. И все равно дом был приятен палисадниковым предисловием перед подъездом и необременительной стилистикой скромных архитектурных излишеств, исполненных в стиле сталинского классицизма.
Елена Удовна жила на втором этаже, а вход в подъезд был с кодовым замком. Я позвонил. Она выглянула в окно второго этажа и сказала: “Сейчас я спущу бумажку, на которой записан код. Бумажку не выбрасывайте – она у меня одна”. После этого стала спускать из окна бумажку на нитке. Я до сих пор не могу понять, почему мы избрали такой непростой способ передачи листка бумаги с записанным кодом из рук в руки. Возможно потому, что она боялась, что бумажку унесёт ветром, это что касается ниточки. Прочитать код она не могла, ибо была практически слепа. Ей исполнился 91 год. Она была в полной гармонии с возрастом, на вершине какой-то тихой мудрости завершения, в уставшем очаровании хрупкости и беспомощности. Она перемещалась легко, аккуратно и бесшумно, выставив вперёд руки, как бы предупреждая окружающие её предметы о собственной незрячей беззащитности. Видела она очень плохо. Работала над мемуарами о муже, сидя в большой светлой комнате за старым круглым столом в насыщенном свете старой, зеленой, настольной лампы, пользуясь лупой. И была умна, тиха и интеллигентна, без тех двусмысленностей, которые вложили в эти определения демократы последней волны. Все же интеллигентные люди – это совесть нации. В смысле истинном. Не обленившаяся аристократия. “Старею, стала всё забывать. – Что же вы забываете? Латынь забываю”. Такой выразительный диалог имел как-то место. Кроме латыни она знала немецкий, французский и английский. Возможно она знала ещё какие-то языки.
Она достала как-то изящное изданьице Иваска – его генеалогию, изданную тиражем в 15 экземпляров на французском языке и сказала, как о само собой разумеющемся: “Вот почитайте. Французский-то вы знаете”. Ещё бы. Естественно. Конечно я не знал французского. Мне стало неловко за свою претензию на хотя бы относительную интеллигентность.
В ее квартире обитала какая-то живая и светлая печаль. Это было очень содержательное вневременным ароматом место, где заканчивалась блистательная династия Ивасков, во времени, которое было подчинено памяти ее отца и ее мужа, печально ощутимой в разрушающемся уюте квартиры. Вещи пребывали в состоянии живой растерянности: заложенные закладками и просто раскрытые на нужных страницах книги лежали в местах, где они были необходимы и участвовали в обыденной жизни Елены Удовны, остатки архива, экслибрисы, портреты Иваска, его жены, пребывали в легком и небрежном порядке потенциальной востребованности. Как принято говорить, они были под рукой. На стене висели с изысканным вкусом оформленные самим Иваском графические работы, миниатюры и очаровательные безделушки своим содержанием и смыслом, входившие в сердцевину жизни, оставшейся в прошлом. Над изголовьем потертой кушетки времён минималистического социалистического хрущёвского модерна висела изумительная пастель – портрет жены Удо Георгиевича работы Рундальцова. Какая-то споткнувшаяся о вечность динамика жила в размашистом центростремительном и природно-естественном мастерстве художника – при каждом новом взгляде зарождался и жил образ красивой женщины. (По дороге в Америку он на пару лет задержался в Ревеле, в котором, впрочем, следов творчества пока не обнаружено.) В центростремительном – всегда зарождение. Легкий туманный флер четко выверенной небрежности.
Теперь Рундальцова помнят лишь рафинированные эстеты, а в свое время это был модный, изысканный, превосходно образованный, виртуозно владевший разнообразными графическими техниками художник. Он был беспечно беспринципен в политических взглядах, как, впрочем, и подобает художнику, успев создать портреты взаимоисключающих личностей в хронологической постепенности, диктуемой историей. Сначала портрет Николая II, потом В.И.Ленина. В бытность московской жизни он дружил с Иваском. Художнику хорошо – он может без слов выразить свое отношение к портретируемому.
В превосходном офорте Рундальцова выражена суть личности У.Г., легкая блистательность, глубинный эстетизм, взгляд деятеля, упертого в созидательную работу.
Что-то приходило извне и ввергало Елену Удовну в состояние беззащитного недоумения. Приходили люди и толковали ей о необходимости приватизировать квартиру в ближайшем будущем, а она не понимала, почему за квартиру, в которой она прожила всю жизнь, теперь требуют деньги. В этом диком сочетании тихой, умудренной жизни, отданной без остатка благороднейшему делу интеллектуального возрождения Эстонии и нагло прущей тотальной идеологии всезахвата и всепоедания особенно ощущались безнадежные сумерки всеобщего заката. В один из приездов я наткнулся в прихожей ее квартиры на склонившегося над хрупкой фигурой Е. У. громадного мужика, обвешанного швабрами и ведрами, разбитного представителя сетевого маркетинга. До предела перекормленный телерекламой и опухший от крайних форм рыночного кретинизма, он, с отвратительной навязчивостью, пытался продать ей партию моющих средств. Она ничего не понимала, беспомощно озиралась и, увидев меня, облегченно вздохнула, улыбнулась и сказала: “Я ничего не понимаю. Помогите мне”. “Никого не пускайте, - убеждал я ее позднее, - сейчас время такое, ходит кто попало”. “Ну как же, - недоумевала она, -если ко мне пришли ...”.
Елена Удовна существовала в состоянии временной отстраненности. Ветры перестроечных времен не влетали в ее жилье. Веселый, бандитский посвист свершавшихся перемен, повергший в прах здравый рассудок, вносил досадную сумятицу бессмысленного беспокойства в место, где обыденно, красиво и естественно продолжалась жизнь, гармонично проистекавшая из достойного прошлого. Она бы и должна перетечь в логику будущего, но никого не осталось. Поэтому все заканчивалось.
Елена Удовна в 1936 году вышла замуж за Рудольфа Бернгардовича Кульпа. В 1946 году у них родился сын Пауль. В 1960 году он трагически погиб в возрасте 14 лет. Род Ивасков по прямой линии завершил свое существование.
Эпилог
Уже потом, на улицах Тарту, я никак не мог освободиться от какого-то нереального чувства. Я пытался примирить в себе две жизни: угасающую жизнь женщины, видевшей на своем веку Валерия Брюсова, Константина Коровина, блистательных русских ученых начала XX столетия и безудержное веселье студенческого тусняка на воскресных улицах начала XXI столетия, с бестолковщиной городского шума, с какой-то группой доморощенных музыкантов, имитировавших концерт на уличной эстраде, обвешанной какой-то гламурной, визжащей кислотными цветами, требухой. Сплошь обклепанные металлисты тужились гортанными звуками и пучили глаза, выламывались и хрипели какой-то бред на эстонско - английском языке. Их было жаль, потому что они ничего не знали. И вполне возможно, что ничего не узнают. Сколько этой зомбированной невразумленности на территории бывшей и настоящей великой России. Нельзя было понять, то ли они начинают все заново, отпочковавшись от неоформленных ценностей неолита или они все уже завершают, возвращаясь к истокам физиологического бытия. Здесь не было конфликта старого с новым. Это было кардинально разное, не имеющее друг к другу никакого отношения. Без надежды на мирное сочетание.
Говорят, что у каждого поколения свои ценности. Это конечно неправда. Это беспомощная попытка примирить непримиримое. Ценности одни. Все остальное – воинственная пляска повседневности на поверженных кумирах естественной истории и истинной культуры.
Черновые фрагменты и наброски к очерку — Иваск. Материалы.
