2020

На замечательной цветной ксилографии Рихарда Кальо жизнерадостные хуторяне, стимулируемые обретенным поводом, хлещут пиво. Передняя группа вместе с бочкой бледно-пунцового оттенка – на фоне позеленевших, с существенным болотным оттенком, хуторян, сосущих трубки и толкующих, возможно, об обретенных прелестях советской власти в сравнении с миновавшими сомнительными буржуазными ценностями. На общее советское социалистическое устремление незамысловатых персонажей указывает полощущийся на флагштоке алый стяг. Гравюрка настолько хороша, что ее тиснули в формате открытки для широчайших кругов местного населения в количестве 8000 хуторян (8000 – тираж оттисков) и примкнувшей к ним прослойки. В Тарту, в типографии «Коммунист», в 1946 славном году, прямо с авторской доски, о чем свидетельствуют все характерные признаки высокой печати.

Мало кто представляет, сколько книг нужно библиофилу. Их нужно столько, сколько требует необузданная, как правило, лишенная принципов самоконтроля логика собирателя. Книг нужно столько, сколько требует тема, охватившая необузданную фантазию и тягу к исследованию, спровоцированную приобретенным раритетом. Купил я, скажем, по случаю сборничек стихов Константина Фофанова. Чтобы обогатить собрание книг и разнообразных бумажек, связанных с творчеством Северянина. Что естественным образом имело закономерное последствие. Это, в общем-то случайное, событие в кратчайшие сроки привело к возбуждению интереса к творчеству Фофанова в частности и к скромной на поэтические всплески второй половине XIX века вообще. Т.е. это привело к тому, что к Фофанову подтянулись Надсон с Голенищевым-Кутузовым... А потом Лев Мей с Афанасием Фетом. Нелишним оказался Полонский со Случевским... А Случевский, в связи с его проживанием в Усть-Нарве в т.н. Уголке и его песнями, явился новым центром. Причем вопроса об уместности покупки уже не возникало. Не оставишь же Фофанова в одиночестве.

Бывало неоднократно: сядешь писать и пишешь, и пишешь... Пишешь и пишешь. А потом спохватишься: а где мысль-то? А мысли-то и нет. Тут и призадумаешься (замечу, задумчивость не всегда генерирует мысль). Если мысли нет, так зачем писал... А начинать процесс с поиска всеобще приемлемой мысли тоже чревато. Глубина найденной не то чтобы мысли, но ее аналога, зачастую повергает в печаль и склоняет деятельное начало к бездеятельному, ввиду чего вторишь вслед за Дени Дидро: «Все придумано и написано».

Я ходил, припадая то на правую, то на левую ногу. Иногда на эту физиологическую причуду влиял рельеф местности. Но в основном – нет. Нет. Не играл. Иногда я считал нужным сутулиться... Это было вполне объяснимо. Мне было много лет, и выглядеть здоровым и бодрым я считал некрасивым. Не по чину, не по годам, не по рангу. А главное – не к чему. Я должен был быть углубленным и ущербным. Потрепанным. Пораженным в правах беспощадностью лет. Согбенным опытом, накопившимся на острие провисшего сегодняшнего дня без опоры в будущем. Вот таким я должен быть. Ну и примерно таким я и был.

С античными авторами у многих, вплоть до подавляюще многих, никаких отношений нет. С одной стороны, хорошо то, что упомянутые многие не относятся к античным авторам плохо, а с другой стороны, огорчает то, что ничего хорошего. У нас богатый опыт формирования собственного, зачастую непреклонного и непримиримого мнения по отношению к тому, о чем мы не имеем ни малейшего понятия. И это не только про Пастернака (многие до сих пор думают, что именно в честь него было названо пастеризованное молоко), которого никто не читал, но все осуждали...

Но если все же такой вопрос стоит и хочется все-таки, вопреки их интеллектуальной недоступности, браться за чтение почтенных античных авторов, я бы посоветовал повременить. Не для того повременить, чтобы оттянуть в праздном времяпрепровождении (какое чудесное, нелепое слово!), а для того чтобы почитать господина Отрошенко, начав с «Тайной истории творений». Станет понятно, что не такие уж они и почтенные... Хорошие они были ребята, особенно в достойном переводе. А работы Отрошенко почитайте – сплошное удовольствие, возбуждающее тягу к познанию.

Раньше не было слова «креативный», и жизнь была скудна и одномерна. Если, скажем, что-то было гавном, то гавно и гавно. А как еще? А потом появилось «креативный», и стало возможным сформулировать с долей позитивного допущения, которое звучало как: «Гавно, конешно, но креативно». И мир как-то засиял дополнительными красками, которые раньше были неуловимы.

“Уж я книги так и эдак,

Со словами и без слов ...

Обломал я много веток,

Наломал немало дров”

(Из песенки советской поры. Из к/ф «Белые росы»).