2021

Часто приходится слышать: «Вот смотрите». Сидит, скажем, корреспондент и спрашивает у по той или иной причине публичного персонажа: «А не могли бы вы пояснить...» и т.д. Не важно, что спрашивает. А важно, что отвечает. А начинает отвечать: «Вот смотрите...» И ничего не показывает, а говорит. А ты хоть ушаркай свой пытливый взгляд в поисках того, что имел в виду персонаж, когда сказал «Вот смотрите...».

С возрастом человек обретает право заниматься творческими интерпретациями изрядно порушенной природой внешности. Неприглядное убрать, добавив приглядного, не вторгаясь в натуру хирургическими насилиями. Т.е. щадящий аналог пластической хирургии, которого не особо притязательным хватает... Вот и я, украсив себя наколками, серьгами..., воплотил и остался доволен. Кто сказал, что мы не властны над временем... Властны. С долей иронии, конечно.

В воспоминаниях о моем прошлом не все встречает понимание, обоснование и удовольствие. Многое в моем прошлом вызывает недоумение, и с усугублением возраста оно растет. Но есть события, которые венчают некоторые фрагменты прошлого почтением, уважением и прочими лавровыми украшениями. Купил я когда-то ведуту Иеронимуса Кока, мастерски, я бы сказал безукоризненно исполненную в 1550 году. Т.е. на заре офортного искусства.

В студенческие времена я был культурен, аккуратен и интеллигентен. Я ничего не потрясал, не восставал и не сопротивлялся. Действительность меня устраивала. У меня были замечательные друзья, с которыми мы периодически устраивали разгрузочные дни, во время которых наше приличное бытие украшали элементами скромного, умеренного и даже в чем-то застенчивого безобразия. Мы бухали и толковали на возвышенные темы призвания, «если не я, то кто» и пр. высоконравственную красоту. Врать не буду, бывало, и скабрезничали, но без чрезмерного похабства. В пределах приличий. Как-нибудь расскажу об этом более подробно.

Если иметь в виду дни рождения, то вы полный и полноправный хозяин всех случившихся с вами. Вот, скажем, исполнилось Анне Петровне Остроумовой-Лебедевой (кстати, в ее фамилии еще и достижения отечественного синтетического каучука) 150 лет, и весь год ей будет 150. Через год ей исполнится 151, и уже случившиеся 150 никуда от нее не денутся. Имеют ли мои рассуждения какой-либо смысл? Нет, конечно.

Намедни, едучи на дачку..., пребывая в замечательном настроении жизнерадостного пенсионера, решил тряхнуть стариной. Тут уместно спросить – чем именно. В смысле, какой стариной тряхнуть я решил. А решил я завернуть к Александру Христофоровичу Бенкендорфу, а точнее к его духу, ретиво рыщущему в поисках утраченного (к которому, кстати, относится и дух Тютчева, мною особо почитаемого и сердечно любимого). Завернул и сделал небольшой набросок. И уже находясь в приемлемых условиях уюта, набросанное привел в порядок, с намеком на изообстоятельность. Брызжущий водопад и все такое прочее.

Бывает так, что процитируешь что-нибудь по поводу, с этакой небрежной выразительностью... Типа: «Печати русской доброхоты, / Как всеми вами, господа, / Тошнит ее – но вот беда, / Что дело не дойдет до рвоты». Окружающие сначала обомрут, онемеют, рты-то (хорошо звучит) пооткрывают, а потом придут в себя и загалдят: «Откуда это... Откуда...» Вот как бывает. Вернее – не бывает. (Стыдно сказать: читая Тютчева...)

С музыкой у меня взаимоотношения самые простецкие. Я бы сказал, вульгарные. Без тени фанатизма. Я ее люблю, но знать какие-то особенности не считал необходимым... Вот, скажем, от битлов мне хватает того, что они битлы. А про истории мальчиков из Ливерпуля мне знать ни к чему.

Вот все говорят Сайгон, Сайгон ... Иногда настолько назойливо, что забываешь что это вьетнамская колыбель, сокровищница, столица. А мы любили кафе Петровское. Там работали две сестры близняшки застрявшие в пределах размытого пространства бальзаковского возраста. Там было замечательное двойной кофе и эклеры.

Т.е. про Сайгон мы (т.е. я с друзьями) не знали, в неформальных тусовках не тусовались. М.б. поэтому никто из моих друзей не стал представителем русского рока и не извратил своим бездельным и тупым творчеством представление о музыке и поэзии или о втором, переложенном на первое. Или первое на второе. Не важно. Важно, что оно замычало, запричитало, заречетативило ... И очень редко когда запело. Получилось то, что назвали русским роком, невнятностью вложенных способностей смахивающего на авторскую песню без костра. И поэтому мы имели удовольствие не влиять не вкусы современников и их отпрысков какой-нибудь музыкальной любительщиной на которую перекладывались бредовые тексты типа гребенщиковских.

Музыку мы любили слушать в первоисточнике. Для того, чтобы не обидеть никого в отдельности скажем обо всех сразу: в общем и целом русский рок – гавно.

В последнее время (которое сложно определить более точно, кроме как вот этим размытым определением) появилось очень много хреновых художников (далее ХХ). Нельзя сказать, что их не было несколько ранее последнего времени. Были конечно. Но все знали, что они ХХ. Но почему мы обращаем внимание на последнее время, так это потому, что ХХ как-то незаметно для здравого смысла стали называть хорошими Х. Далее – тоже ХХ. У кого-то они стали вызывать восторг, граничащий с эстетическим психозом. Новую жизнь обрела лексика неявных сущностей и неопределенных смыслов. Оно орудует размытыми словосочетаниями: Что-то в этом есть ... Свежесть взгляда ... И если этого не увидеть, то можно столкнуться со всеобъемлющей укоризной и отрешением от высокого звания утонченного эстета ....

А что теперь (в данном случае теперь, как и подобает определению неявных временных сущностей, характерных для гуманитарных эвфемизмов ...)? А теперь прошлое столкнулось – налетело на будущее подмяв нас под себя, город поглотил деревню, первые ХХ превратились во вторых ХХ, т.е. просто ХХ. Что можно еще определить как сдавленный, сжатый до компактных размеров (компактной приемлемости) хохот. Разнообразные смешения покинули дом Обломовых и выплеснулись на улицы и просто открытые пространства...

Было бы справедливо, если бы эстонские художники старшего поколения, замшелой возрастной группы, признались бы в том, что несмотря на преступления тоталитаризма, удушающей хватки цензуры и пр. соц. безобразий (по утвержденному демократически регулируемому списку) они краснели и негодовали, но пользовались предоставленным им, образно выражаясь, кислородным аппаратом свободы. А куда деваться. Кого бы, если не их, снабжал бы тогда ненавистный (в других областях, смыслах и поводах) тоталитаризм. Их снабжали, разрешали и даже поощряли ...

Выставки в немыслимых количествах им устраивали, каталоги издавали в необоснованно больших тиражах, худ. фонд (и не только эстонский) их закупал в запредельных кол-вах и пр.

Они молчат. Возможно опасаясь обвинений в сотрудничестве с оккупационным режимом. Как говорится, и не только говорится – Бог им судья.